ОБЩЕЛИТ.COM - ПРОЗА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, критика, литературоведение. Проза.
Поиск по сайту прозы: 
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте прозы
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль

 

Анонсы
    StihoPhone.ru



Случай на станции Кречетовка. Глава X

Автор:
Автор оригинала:
Валерий Рябых
Глава X



День, с утра сулящий быть солнечным и безоблачным, внезапно нахмурился. Небо стали заволакивать серые тучки, на глазах набирая синюшный оттенок и сырую тяжесть. Недавно ярко сиявшее солнце стало тускнеть, прячась за сизую вуаль, а вскоре и вовсе затаилось за плотную наволочь. Подул влажный резкий ветер, верхушки деревьев заметались отчаянно в безудержном канкане. Заморосил легкий дождик, раздались далекие раскаты грома, почудилось, что ливень прошел стороной. Но небо продолжало темнеть, заполняясь кудлатыми тучами, сгущенными до фиолетовых тонов. И вдруг, раздирая со скрежетом и треском небосвод, рванул ослепительный зигзаг молнии, а следом за ним раздался оглушительный раскат грома. Через минуту последовал еще один огненный разряд, потом другие, а на землю хлынули безудержные потоки — разверзлись хляби небесные.
Худо человеку, попавшему посреди пути под проливной дождь. В минуту Роман Денисович вымок до нитки. Единственное разумное действо, что предпринял инженер, так спрятал Walther в чемоданчик. Не хватало еще, чтобы контуры пистолета явственно проступили сквозь мокрые одежды, облепившие тело противной холодной пеленой. Ширяев напропалую, не разбирая дороги, стараясь не оскользнуться на хлюпающем травянистом ковре, рванулся в сторону ближайшего укрытия.
Но вот и спасительный павильон пригородного полустанка — «ожидаловка», так звали это строение из досок-шалевок местные жители. Не он один оказался под спасительным кровом в нежданный июньский ливень, не он один, как мокрая курица, растопыривая руки и ноги, пытался укротить уже начинавшийся озноб. Печальное зрелище представляют собой люди, которых, как из ведра, с головы до ног окатило ледяной водой. Слаб и беспомощен человек перед неукротимой стихией, и бесполезны жалкие потуги противостоять силам природы.
Но инженеру по оборудованию не стоит печалиться, так как быстро изыщет способ обсохнуть, а каково придется нечаянным сотоварищам в дощатом сарайчике... Планы людей порушены, ну не садиться же в пригородный литер в таком неприглядном виде, волей-неволей придется плестись обратно «до дому, до хаты».
Но, «короток июньский дождь» — будь Роман Денисович поэтом, непременно бы использовал эту фразу в очередном лирическом опусе. А так, выглянув наружу и ощутив живительные потоки тепла, излученные светилом сквозь разрывы туч, Ширяев поспешно зашагал на склад топлива к пескосушилке.
И вот, раздевшись до трусов, инженер развесил на веревках вдоль жарочной печи потерявшие вид брюки, гимнастерку и майку, промокшие ботинки поставил в открытую духовку. И ему ничуть не стыдно женщины оператора, которая тоже в неглиже — мужская майка-безрукавка поверх ситцевой юбчонки. Да «песочница» сама, увидав плачевное состояние мужчины, указала на вервье, укрепленное как специально для него. Ширяев прислонился спиной к теплой печной кладке и стоял так, впитывая живительный жар, пока не вспотел, как в парилке. Сердобольная работница по возрасту одних с ним лет напоила гостя травяным отваром — чаем из чабреца. Он покалякал с женщиной о том о сем, пока одежда не стала сухой и жесткой, как накрахмаленные кружева на кроватном подзоре. Поблагодарив Семеновну «за спасение утопающих», оклемавшийся Роман Денисович в веселом расположении духа направился в контору. Часы показывали без пятнадцати двенадцать, время обеденного перерыва.
И уже на лестничном марше Ширяеву повстречался Акишин Михаил Васильевич. Главный инженер с некоторым ехидным удивлением посмотрел на инженера и не без любопытства, поинтересовался:
— Чего Денисыч, такой распаренный... прямо как из бани? Да и одежда колом стоит... Извини, брат, — и, не сдержав смеха, заключил, — ты словно из жопы вылез. — И загрохотал уже вовсе безудержно.
Соблюдая правила игры, Роман Денисович тоже засмеялся в тон главному и разъяснил тому, отчаянно жестикулируя свободной рукой:
— Дык, ходил проверять очистные. Вдрызг засрали слив, велел механику прочистить...
Но главный, не прекращая хохотать, перебил Ширяева, чуть не рыдая:
— Понятненько... чай, не в дерме ли искупался, проверяючи? Ха-ха-ха!
— Не вижу ничего смешного, Михаил Васильевич, — оскорбился Ширяев. — Я, товарищ главный инженер, под ливень попал, пришлось «на песок» пойти сушиться.
— Да ладно... не обижайся, Роман Денисович. Это так, шутка... смотрю, странный идешь какой-то. Ну, давай, иди домой, приведи себя в порядок. Разрешаю даже «соточку» пропустить, чтобы не захворать. Пока отдохни до вечерней планерки… там будешь нужен, посоветоваться надо. — И по-дружески похлопал Ширяева по плечу.
Закрывшись в кильдиме, Роман Денисович переложил пистолет в карман, а в чемоданчик вернул технический инструментарий.
«Итак, одно дело сделано!» — и, не став терять времени даром, Роман Денисович отправился домой — переодеться и отобедать.
«Аlea iacta est (жребий брошен), — сказал Ширяев самому себе, переступив порог квартиры. — Рубикон пройден», — и завалился, не снимая ботинок, на вигоневое одеяло, которым по заведенному порядку застилалась поверху супружеская кровать.
Да, уже вчера он знал наверняка, что миссия на станции Кречетовка завершится сегодня, в субботу, шестого июня. А уж если быть точным, то придется свернуть и работу резидента Абвера на Юго-Восточном направлении. В зону оперативного интереса немецкого разведчика попадали железная дорога имени Ворошилова (Ростовская, Воронежская области), часть Ленинской (Тамбовская область), часть Юго-Восточной дороги (Воронежская, Тамбовская, Саратовская области). Одним словом, обширный кус срединных русских земель, покрытый густой железнодорожной сетью. Потому местом дислокации агента и выбрали узловую станцию Кречетовку, так как тут сходились две магистральные линии направлений из Москвы на Волгу (Саратов, Сталинград) и на юг (Ростов, Северный Кавказ и Черноморское побережье). Как раз здесь, на тех южных территориях, летом сорок второго года развернулись главные сражения Германии на Восточноевропейском театре военных действий.
Руководство Рейха уделяло пристальное внимание этому направлению. Абвер попросту взял за горло оберст-лейтенанта Арнольда, требуя еженедельные пространные сводки о развертывании транспортных потоков на этих трех дорогах.
Спасало еще то, что Альберту в начале года удалось обосновать необходимость организации второй транспортной резидентуры непосредственно в Ростове, учитывая главное направление удара немецких армий на Сталинград и Северный Кавказ. Адмирал Канарис разделил такую озабоченность и передоверил половину обязанностей Арнольда другому опытному разведчику-нелегалу. За Альбертом осталась магистрали, идущие из Москвы, а по ним и шел основной людской и грузовой поток.
И вот настал такой момент, когда разведчик-профессионал, подполковник немецкой армии, вынужден бросить на произвол судьбы решающий участок интересов Абвера на территории России. Одним словом, позорно бежать, опасаясь за собственную шкуру. Ну а что еще прикажите делать... не преподнести же НКВД собственную персону на блюдечке с голубой каемочкой.
Правильно ли поступает разведчик сегодня?.. Здраво размышляя, наверное, правильно... Ведь Альберт Арнольд уже предупредил руководство, что, очевидно, попал под подозрение советской контрразведки. И даже просил разрешения куратора в ликвидации осведомителя органов, который уже опекал агента, выслеживал и вынюхивал уж слишком наглым образом. А может, он преувеличивает, сгущает краски, видит картину в черных тонах, а на самом деле произошло нелепое совпадение случайных факторов, в принципе чуждых шпионской специфике. А тогда... имевшие место жертвы бессмысленны, а сам Альберт — типичный паникер и безмозглый дурак.
Да нет... Интуиция еще не подводила разведчика, ситуация ясная как белый день... Налицо аресты ближайших помощников Алексея Григорьева и Станислава Заславского — опытных информаторов старой школы, которых, говоря по-русски, — на мякине не проведешь. Невольно помянешь этих людей добрым словом: в благодарность за то, что так никого и не сдали, воспользовались страховочной легендой. А ведь они предупреждали Арнольда о нездоровом интересе к ним снабженца Семена Машкова. Да и Федор Руди — редкий экземпляр, артист в своем роде... Этот полунемец-полувенгр три года работает на Арнольда и тоже подозревает Машкова в двуличии. Конец же сомнения положила жена Татьяна, когда поймала чекистского соглядатая с поличным.
Можно ли было без шума убрать Машкова и работать как прежде, будто ничего не произошло... Конечно, нет... Наверняка подлец Семен «засветил» деповского инженера и дальнейшая выжидательная позиция, означала только одно, еще большее затягивание петли на шее...
«Да... господин Арнольд, а к чему тогда вчерашний рефлектирующий мазохизм, как сказать правильнее, чисто по-большевистски, — этот интеллигентский бред сивой кобылы. Вот накрутил на себя гнилую достоевщину, чего затрепыхался, как птенец в траве, — и это называется прусский офицер... Позор, да и только… Стыдоба!»
Подготовлю-ка лучше сообщение в Абвер, без обиняков сообщу командованию, что нахожусь на грани провала... Жду неминуемого ареста и потому выхожу из игры... Сделаю по-честному, какие скажите тогда претензии...», — решил разведчик.
Пока на керосинке разогревался скудный обед, Роман Денисович прошел к рабочему столу, приготовил письменные принадлежности, два почтовых конверта и вырвал листы из школьной тетради. Потом достал из книжного шкафа изветшавший томик Достоевского типографии братьев Пантелеевых, служивший шифровальной книгой. Но, с минуту подумав, поставил книгу обратно, решил написать прямым текстом.
Покончив с едой, агент минут двадцать составлял послание, вымарывая с усердием короткое содержание. Наконец, удовлетворенно потерев руки, вслух прочитал сочиненный текст: «Здравствуй, дядя Вася (обращался напрямую к Вильгельму Канарису). Хочу пожалиться. Дела стали хреновые, часто болею. Обложили проклятые хвори. Решил лечь в больничку. Боюсь подохнуть. Любящий племянник — Яков (нарочитое имечко на случай провала)». Старательно, чужими почерками продублировал письмо, вложил листы в разномастные конверты, подписал московские адреса, в качестве адресантов указал действительных жителей городка Павелец. Сделал это намеренно, для страховки. Смял измаранные черновики и сжег в печном поддувале.
Закончив с письмами, достал из нижнего ящика стола молоток и коробку с гвоздями. Прошел на кухню, сдвинув тумбочку у печки, проник в подпольный тайник. Вынул меньший сверток с пистолетом и патронами, а тяжелую укладку с рацией задвинул шваброй в подпол как можно дальше. Забил доски гвоздями-десяткой, замазал шляпки пеплом. Потом намел в угол кухонный мусор, сделал вид, что туда полгода никто не заглядывал. Протер ветошкой бока тумбочки, поставив на место.
Потом Ширяев добрался до жестяной коробки с Люгером и боеприпасом, проверил пистолет и аккуратно затиснул оружие в подсумок с противогазом, не забыв и пачки патронов. Затем вынул из нижнего ящика буфета выкидной финский нож с рукоятью из текстолита, сработанный инженеру в подарок деповским умельцем. Сдвинул рычажок и нажал кнопочку, пружина сработало безотказно. Роман Денисович попробовал остроту лезвия ногтем, вытер об штанину, оценил отполированный блеск металла — убойное оружие. Сложил нож и положил в карман.
Так, теперь следовало уложить носильную одежду в вещевой мешок и не забыть железнодорожный бушлат, неизвестно еще, где придется скитаться. Там же поместилась и жестянка, которую он дополна набил припрятанными по тайничкам бланками советских документов. На сборы у него ушло чуть больше получаса.
Но агент знал, так дела не делаются. Следовало еще подчистить за собой в расчете хотя бы дня на два. Нужно прежде уничтожить прямые свидетельства того, что в квартире жили конкретно Ширяев Роман Денисович с женой Татьяной. Потому пришлось растапливать печь и так редкими в семействе фотографиями, не уничтоженными остатками супружеской переписки и коммунальных квитанций. Ушло на зачистку минут сорок.
Роман Денисович медленно переоделся, выбирая еще не ношенное белье и сберегаемую для праздников одежду — знал, что обновки дольше сохраняют пристойный вид, а держать фасон стоило непременно. Куда еще занесет нелегкая, сколько толкаться по миру без надежного пристанища...
Вот, кажется, и собрался… Оглядел квартиру потухшим взором бездомного человека, приготовляя себя к очередным скитаниям. И родное жилище, как почудилось, протянуло к нему невидимые руки, будто моля: «Хозяин, не покидай, останься... ну, хотя бы повремени еще малость, еще чуть-чуть...»
И разом перед глазами встала Татьяна, ненаглядная жена Танечка. И в полную силу легкие вдохнули запах жены, который не ощущался по привычке, и вдруг, испытывая сладкую прелесть, стал чутко обоняться. Господи, ведь если только вдуматься... неужели покидается годами насиженное дорогое гнездо, счастливая семейная обитель. Альберт немец по рождению, но жена за годы совместной жизни привила мужу русское ощущение окружающего мира. Он чувствовал, воспринимал житейские коллизии, да и все стороны семейного бытия с позиций русской православной ментальности. И вот теперь рушится еще одно связующее звено, навсегда покидается любимое жилище, семейный кров Татьяны и Романа — Софьи и Альберта...
По народному поверью, Роман Денисович «присел на дорожку», прикорнув на кухонном табурете. И в калейдоскопическом вихре завертелись в голове памятные события предшествующих шести лет. Жена знала — что муж разведчик-нелегал, а уж Альберт, как никто понимал степень возможной расплаты, но супруги как дети обрадовались полученному ордеру на отдельную квартиру. Еще одна счастливая страничка семейной жизни. А с какой любовью жена стала обустраивать собственное гнездышко, будто и не подозревала, что придет время и придется бросить, перечеркнуть отлаженный быт и уют. Впрочем, если быть честным, они и в мыслях не держали столь печальную развязку, вернее, гнали подобные сюжеты прочь. А впрочем, так живет большинство семей — и потому, что судьба злодейка... и потому, что люди смертны, да и все мы ходим под Богом. А если думать о плохом, так лучше и не жить вовсе... Люди стараются далеко не заглядывать в будущее, точнее, не подводить грешные мысли к последнему рубежу, насколько можно отдаляя кончину в дальние сроки, в бесконечность. Но рано ли, поздно ли эти сроки настают...
Пришел черед и Арнольда-Ширяева принять отмеренные судьбой пределы... Взяв вещмешок и противогазный подсумок, мужчина, стиснув зубы, покинул родной дом. Впрочем, он еще не уверен до конца, что больше не вернется сюда. Шансов мало, но есть надежда, что чекисты не столь оборотисты и не сразу выйдут на след немецкого агента.
Допустимы следующие варианты развития событий. Первый — бойцу оперативного пункта Пахряеву не удастся выполнить порученное задание, скажем, не окажется подходящего случая или Лошак поначалу согласится, а потом пойдет на попятную. В обоих случаях арестованный урка Конюхов развяжет язык и укажет на деповского инженера Ширяева, выложит чистую правду. Но пока нюх и интуиция Альберту не изменяли, и картина выглядит вполне благоприятно. Слежка за ним не установлена. Кречетовку и окрестности Ширяев знает вдоль и поперек. Попробуйте немецкого агента взять, как говорится, «на шары»... А ведь тот подготовился к возможным последствиям применительно к таким ситуациям.
Второе — Лошак выстоял и не раскололся, держался твердо. А вот Пахряев — погорев случайным образом, окажется в лапах чекистов. Ну, тут уж и рассуждать не стоит — малый непременно сдаст Романа Денисовича. Но и тут Альберт подстраховался, назначив встречу тэошнику в пятнадцать ноль-ноль в условленном месте. До этого времени продержится... а уж коли Пахряев не явится или на месте будет обнаружена засада, то разведчику придется действовать по возникшим обстоятельствам.
Третье, и крайне нежелательное... Пахряев задумал грязную игру и, спасая шкуру, выложил план Альберта НКВД. Но почему тогда контрразведчики бездействуют, не предпринимают никаких шагов на опережение событий... Возможно предположить, что чекисты руководствуются собственными соображениями, которые неминуемо приведут Ширяева к ним в лапы. Скажем, устроили хитрую засаду-ловушку... или еще какую подлянку... Потому и пойдет он на установленную, явку вооруженный до зубов, и дешево себя не отдаст. Смогут ли чекисты переиграть разведчика? Альберт давно знал, что нельзя держать противника за дурака, ни в коем случае нельзя быть чванливо самонадеянным, это верная гибель. А вот надеяться на удачу, верить в собственный успех — никто не запрещал, главное, иметь голову на плечах...
Ну а если события пойдут как по маслу... И он встретит Пахряева раньше, чем органы выйдут на след предателя тэошника... Тогда, обрезав гэбэшникам концы, можно будет еще разок наведаться домой, но это произойдет только после вечерней планерки у главного инженера. И еще одно соображение... Чекистам поначалу потребуется найти тело Пахряева, а это минимум два часа, а то и больше — время в пользу Альберта.
Роман Денисович, как и утром, отправился из дому окольным путем. Поначалу, сделав извилистый крюк, заглянул к знакомому кондуктору. Старый железнодорожник Ефремыч крепко обязан Роману Денисовичу, вступившемуся за него темной ночью, когда мужика, идущего с поездки, чуть не поставила на ножи местная шпана. Потому вагонник и не задавал лишних вопросов и готов лишний раз услужить спасителю, а уж тем паче, если тот одаривал весомой денежкой. Альберт уже не раз использовал кондуктора в качестве курьера-письмоносца, и тот не подводил. Ефремыч, как правило, сопровождал товарняки, следовавшие до Павелеца, — вот почему дедка выбрали и на этот раз.
В полосе отвода, походившей летом на лесные дебри, прятался укромный уголок с замшелыми крючковатыми дубами. Вот разлапился здоровенный угрюмый силач... Меж корней дуба, похожих на щупальца осьминога, Роман Денисович в прошлом году устроил поместительный тайник. Сдвинув ветки и мусор, скрывавшие прежде лисью нору, агент затиснул в нее вещмешок, оглядевшись, опять набросал поверху валежник.

И вдруг из глубин памяти возникла, как в яви, похожая дыра, правда, в корневище, выходящем на свет из-под мраморных плит в костеле Пресвятой Девы Марии. Там, с левой стороны пресвитерия, стоит чугунный ствол липы с кипой чугунных же ветвей, доходящих до верхней галереи. Прихожане и паломники, прикасаясь к этому древу, обращаются к Божьей Матери с насущными просьбами.
В Пруссии было трудно найти человека, который бы ни разу не посетил деревушку Heiligelinde недалеко от городка Решель. Где, меж двух озер Wirbelsee и Deinowasee, обосновался монастырь ордена иезуитов «Святая Липа», знаменитый памятник барочного стиля в Восточной Пруссии — поистине, одно из чудес света.
Почему же эта жемчужина затерялась в лесной глуши, да и стоит в неприметной низине... Кроме того, поначалу обитель построили в безлюдном месте, на болоте, а деревня Святая Липа появилась уже позже. Вот как это случилось.
Согласно преданию четырнадцатого века, неподалеку, в Растенбургском замке, некий разбойник ожидал казни. В последнюю ночь злодею явилась Дева Мария и велела вырезать из липы изображение Богородицы. Осужденный резьбой по дереву не занимался, но взялся за дело. Утром у него нашли фигурку Богоматери с младенцем. Судьи сочли это знаком Божьей милости и помиловали узника. По дороге домой счастливчик приладил деревянную статуэтку к стволу придорожной липы. И вскоре там начались чудеса исцелений не только людей, но и домашней скотины. Чудотворную скульптурку забрали в Растенбург и поставили в соборе. Но на следующее утро фигурка объявилась на старом месте, на липе. Там ее и оставили. За отпущением грехов и в надежде на выздоровление сюда стали приходить паломники. Побывал тут и последний Великий магистр Тевтонского ордена Альбрехт фон Бранденбург-Ансбах Гогенцоллерн, причем прибыл — пешком и босой.
В начале шестнадцатого века в Прусском королевстве запретили католицизм, и поклонение святым сочли ересью. Нетерпимые протестанты снесли культовые постройки, срубили липу, а скульптуру Богородицы бросили в озеро. Священное место засыпали песком, а поблизости соорудили виселицу, чтобы отвадить от него народ. Но паломничества не прекращались. Через сто лет курфюрст разрешил католикам открыто исповедовать старую веру, и люди выкупили у казны прилегающие земли.
Во времена Контрреформации монастырь Святая Липа стал твердыней католицизма в протестантском Прусском герцогстве. В конце семнадцатого века иезуиты подготовили участок для постройки орденского монастыря, вырубили лес, засыпали болота и укрепили землю десятью тысячами толстых ольховых свай с кованными железными наконечниками. Строительство продолжалось свыше пятидесяти лет. Главным архитектором и распорядителем работ стал Георг Эртли, уроженец Тироля, но состоявшийся как признанный мастер в Wilda (русская Вильна).
И словно воочию перед Альбертом предстали эти заповедные места. Подъезжая к Хайлигелинде, на фоне зеленых крон сосен в розово-оранжевом цвете возникает величественный комплекс монастыря. В центре горделиво возвышается костел Девы Марии, по периметру окруженный стеной с аркадами и четырьмя угловыми часовнями.
На территорию обители паломники попадают через чугунные, фантастической ковки барочные ворота. Главный проход к церковной паперти выложен гранитными плитами, каждая обрамлена каймой из дикого камня. Впечатляет архитектурным совершенством двуглавый фасад костела. На каждой башне затейливо выполненные часовые циферблаты, в нишах меж боковых пилястр статуи святых, центральный вход обрамлен двухъярусной колоннадой с капителями, на барочном фронтоне медальоны с монограммами Иисуса Христа и Божией Матери. Три каменных крыльца ведут в нартекс костела. Собор выполнен в форме трехнефной базилики с двухпролетной пресвитерией, четырех-пролетным главным нефом и галереями над боковыми проходами. Интерьер церкви украшен скульптурами, картинами, фресками и роскошным расписным плафоном. Пристального внимания заслуживает сверкающий серебром орган, состоящий из четырех тысяч трубок, созданный гением Яна Жозе Мосенгеля. Инструмент украшен движущимися фигурками ангелов, купидонов, архангела Гавриила и Девы Марии.
Поразительное впечатление оставляет главный алтарь с золоченой многофигурной скульптурной композицией, чудесными алтарными картинами Тайной Вечери и Вечери в Эммаусе и, облаченным в роскошные серебряные ризы изображением Божией Матери, выполненной по образцу Богоматери в базилике Santa Maria Maggiore (Святой Марии Великой) в Риме.
Зачем кадровому прусскому офицеру эти подробные архитектурные экскурсы? Не зря Иоганн Вольфганг Гете сказал: «Архитектура — это музыка, застывшая в камне». Вот и Альберт Арнольд еще мальчишкой, еще с собора Святого Духа в Вильне, оказался навсегда очарован непостижимой тайной этого удивительного искусства. Обозревая или вспоминая шедевры архитектуры, в глубинах души происходят неуловимые процессы, музыка величественных сооружений заставляет каждого бесконечно удивляться и восхищаться несравненными высотами человеческого гения. Ведь именно пребывание в «прекрасном» — делает человека венцом божественного творения.
Вот так, ощутив себя внутренне свободным, Ширяев вышел на пути, ведущие к депо. Но память продолжала выдавать новые и новые порции картин из серии «Мазурские озера».
После окончания последнего курса военной школы (Selecta) в Лихтерфельде Альберта отправили с группой счастливчиков для сдачи военно-окружных экзаменов на звание офицера в штаб первого армейского корпуса в Кенигсберг. На проверку общевойсковой подготовки отводилось две недели, сюда входили письменные и устные экзамены по теории тактики, по прикладной тактике, по военно-инженерной подготовке, по чтению карты и черчению, по вооружению и военному снаряжению. Вопросы составлялись применительно к конкретному роду войск и месту дислокации назначенного курсанту полка — но те сами не знали, какого. Потом еще неделю шли собеседования по выяснению уровня компетенций: гражданское право, история, экономическая география, математика, физика и химия. Для кадета, попавшего в Selecta, — это семечки... Но эти проверки знаний по теоретическому курсу — только первый этап, причем самый легкий.
Потом кандидаты на офицерское звание отправлялись в конкретную воинскую часть, где обязаны показать на полевых испытаниях, что собой представляют как будущие командиры, способны ли в боевых обстоятельствах возглавить не только роту, но и усиленный батальон. Хотя, получив вожделенное звание лейтенанта, каждый из них становился только помощником командира роты и получал под начало первый взвод (остальными взводами командовали фельдфебели). И здесь оценка офицерами полка проявленных кандидатами способностей определяла дальнейшую судьбу выпускника, заведомо протекция исключалась.
Но в этом и состояла особенность подготовки прусских офицерских кадров: теория теорией, но главное — деловые качества и практическая сметка. Часто случалось, что зубрилы-отличники с треском проваливались, не сумев показать способность управлять людьми.
Завершив экзаменацию по разделам книжной теории, Альберта направили в Инстербург — в штаб второй дивизии корпуса, собственно, в родные места. Но там курсант задержался только два дня. Конечным пунктом службы установили гренадерский полк «Король Фридрих Великий» третьей пехотной бригады, размещенный в окрестностях Растенбурга. Даже если Арнольд не будет в итоге аттестован, то останется там в качестве факен-юнкера и через год повторит попытку стать офицером.
Разумеется, Альберт обрадовался, что ему выпала честь начать службу в прославленном линейном полку Пруссии. Гренадеры издавна считались элитой пехотных подразделений во всех странах мира, а немецкие, помимо славных традиций, разумеется, отличались непревзойденной выучкой. Полк «Король Фридрих Великий» имел громкое и доблестное прошлое. С момента основания Георгом Вильгельмом Брандербургским в тысяча шестьсот двадцать шестом году, полк постоянно пребывал «на острие прусской шпаги». Королевские гренадеры смело сражались в Тридцатилетней войне, Второй Северной, Великой турецкой, в войне за Испанское наследство и в Великой Северной... Отличились в войнах за Польский престол, в двух Силезских, в Семилетней и Баварской, в Наполеоновских войнах, в Немецкой против Австро-Венгрии и, наконец, в Франко-Прусской. В конце прошлого века полком командовал Александр фон Линзинген, ставший генерал-полковником и последним главнокомандующим Бранденбургской марки и губернатором Берлина, генералу починялась Гвардия и войска между Одером и Эльбой. Но это будет потом, а пока Альберту предстояло держать марку королевских гренадеров, а это не пустые слова. И еще одно несказанно радовало — оттуда до Гумбиннена по прямой семьдесят пять километров...
Два месяца — и в липкую жару, а потом в зачастившие ливни, — с упорством ломовой коняги, преодолевал Арнольд испытания, предназначенные правилами. Сначала побывал в шкуре рядового гренадера, через две недели условно стал командиром отделения, потом дали взвод. Жил курсант без поблажек, прошел с полной выкладкой ночные караулы и часы строевой подготовки, подъемы по тревоге и дежурства по кухне — ловко справлялся с многочисленными армейскими обязанностями.
Альберт твердо знал, что главное требование к прусскому офицеру — быть честным по отношению к боевым товарищам и верным воинскому долгу. Тут личностный критерий — не служебная карьера и уж никак не поиски собственных выгод, а неоспоримая готовность воевать непосредственно на поле боя, а коли надо, так отдать самою жизнь, причем грамотно и задорого. И потому офицер обязан головой отвечать за поставленную задачу, успех которой в качестве подготовки подчиненных. Прусский офицер должен, должен, должен...
Командир роты гауптман Грабе и командир батальона оберст-лейтенант Майбах остались довольны кадетом-выпускником, да и Альберт ни разу не подвел начальников. Командир полка Альфред фон Дитерих с легкой душой направил в округ необходимое представление. В конце июля восьмого года Альберту Арнольду присвоили звание пехотного лейтенанта. Без отсрочки, не позволив даже повстречаться с матерью, сразу назначили помощником командира роты и, соответственно, поручили первый взвод.
Лейтенант Арнольд выполнял командирский долг исключительно добросовестно, стремился достичь в работе показательных результатов. По сути, это называется «честным отношением к тому, за что получаешь деньги». И молодой офицер с самозабвением, невзирая на искусы молодости, посвятил себя каждодневной, как считают — рутинной, всесторонней подготовке для Vaterland храбрых и умелых солдат. Арнольд скрупулезно продумывал, как плодотворно использовать гренадеров в боях предстоящих войн, чтобы щадить жизни и достигать при этом нужного оперативного результата. А потому не считал зазорным гонять до седьмого пота по учебному полигону и себя, и солдат, а по приходу домой до полуночи читал статьи по военному делу, выискивал нужные публикации в умных книгах и специальных журналах.
Но не подумайте, что Альберт слыл неким анахоретом и подвижником, — да нет, офицер не чуждался и радостей жизни. Он увлекался спортом, случалось, читал беллетристику, ходил на концертные программы, совершал дальние прогулки.
Вот тогда, во время служебных поездок в Решель, улучив толику времени, не раз посетил Святую Липу. За счастье было послушать божественные звуки сорокаголосого органа или с легкой душой пройтись по прохладным аркадам круговой галереи, рассмотреть уже ставшие темнеть настенные фрески.
Изредка сослуживцы подшучивали над ним, заметив пристрастие товарища к таковой сентиментальной релаксации. Молодые коллеги, в большинстве еще не женатые, проводили досуг в многочисленных кабачках или «полуподпольных» заведениях для холостяков или считающих себя таковыми. Конечно, и Альберт не был монахом и не считал зазорным участвовать в веселых забавах приятелей.
Наверное, вовек он не употреблял так много хмельного «понартовского» пива, как в ту пору. Уважал, как каждый бравый гренадер, также и крепкий «Доппелькорн», в особенности марок «Доорнкаат» и «Фюрст Бисмарк».
Ну а уж когда случалась братская «Душегрейка» (так местные называли славную попойку), то специально приготовляли огненный ликер «Bаrenfang» (Медвежья ловушка), иногда приносили сделанный дома «Яичный коньяк», любили также жесткий пунш. А если на пирушку приглашали женщин, то для них варили «Тюлень» (белое вино, сахар, лимонная цедра и корица). Ну и в доску, опьянев, соревновались, кто ловчее проглотит «Пиллкаллер». Пойло приготовлялось следующим образом: берется бутылка Доппелькорна, копченая ливерная колбаса с майораном и горчица средней остроты. В узкие стаканы наливают корн, сверху кладут кружок ливерной колбасы (без кожицы), на него ложечку горчицы. Прост... Следовало без помощи рук взять колбасу с горчицей на язык, тщательно разжевать и смыть корном в желудок. Вот бывала потеха, когда неумехи роняли горчичный котях на бриджи...
Да и всевозможных Гретхен и Моник повидал молодец вдосталь. Девицы делились по категориям. Благовоспитанные и интеллигентные девушки предназначались для проведения культурного досуга: посещений театра, невинных романтических прогулок на окрестные озера или со скуки, для светского общения. Другая часть девушек, более раскованных и менее манерных, делалась «боевыми подругами» на попойках и ночных веселых гульбищах. Эти девицы были не прочь заняться и плотской любовью. Ну а низший слой составляли откровенные шлюхи из борделей и доступной прислуги многочисленных кабаков…
Молодость — есть молодость... Вот и Альберт пил, гулял, как и другие, не беря в толк, как по-умному распорядиться недурственными деньгами, что получал за работу, о которой сызмальства мечтал и любил теперь без ложных прикрас.

Миновав цех ПТО, Роман Денисович неторопливой походкой приблизился к диспетчерской. Засучив еще непромятый рукав новой рубашки, посмотрел на циферблат «Кировских», часы показывали без четверти три. Ширяеву нравились глазастые рыжие цифры, где на месте девятки лихо крутилась секундная стрелка. Классная продукция, семь камней — подарок месткома к пятидесятилетию инженера. В тридцать пятом Госчасзаводу присвоили имя Кирова, «хронометр» выпустили три года спустя. Зачем припомнилась эта подробность, он и сам не знал, но уже занервничал перед тем, как взнуздать стального коня — Л-300 «Красный октябрь».
Дежурному диспетчеру Ширяев сказал, что возьмет мотоцикл для проверки дальних участков. Тот, дав согласие, ехидно подковырнул:
— Ты чего, Денисыч, к газовой атаке приготовился? — указав на противогазный подсумок, засмеялся. — Вроде как команды «Газы» не поступало...
«Вот дотошный, выискался, все-то примечает, лезет куда не просят...» — недовольно подумал Роман Денисович, однако дружелюбно парировал шутку диспетчера.
— Да так сподручней, что прикажешь чемоданчик в зубах держать...
В депо каждый знал о хитром саквояже инженера по оборудованию. Дежурный весело махнул рукой, добавил только:
— Заправишься сам, в гараже на вахте канистра с утра пустая стоит...
Без десяти три инженер, выехав на торную дорогу, затарахтел к прорабскому участку НГЧ. Лужи после утреннего дождя считай, высохли, осталась одна сырая корка по обочине дороги. Однако на проезде к задам бараков дистанции гражданских сооружений, размещенных в низине, лежала густо мешаная грязь. Ширяев, чтобы не вымараться, спешился и, огибая трясину, завел мотоцикл в густой кустарник. Огляделся по сторонам и направился к полянке посреди поросли тщедушных березок, осинок и кривеньких американских кленов, еще не доросших до семян-петушков.
Минутная стрелка приблизилась к двенадцати. Пахряева не было. «Ну, разве подожду минут десять в надежде на то, что парень завяз в грязюке по бездорожью. Хотя обязан — предвидеть помехи и явиться четко к установленному сроку», — подумал Альберт. Обошел полянку кругом, примеривался, как лучше обделать задуманное, чтобы, как говорят русские — «комар носу не подточил». Время тянулось нудно, секундная стрелка еле двигалась, минута казалась вечностью. Роман Денисович углубился в кустики — отлить. Уже пятнадцать десять... Чтобы это значило, неужели провал?! Инженер опять принялся вышагивать вокруг, стараясь не вляпаться в случайную кучку дерьма.
«Вот ведь подлецы, засрали кругом...» — разведчик начал уже откровенно психовать.
Наконец раздались шаги и шелест раздвинутых напролом ветвей.
«Где же шлялся, дурак?» — Альберт вспылил. И вдруг некстати подумал: «Грех обижаться на человека, приговоренного к казни, — злиться на закланную овцу...»
Они поздоровались, палач и обреченная жертва. По-товарищески пожали руки друг другу, сказали взаимно доверительные фразы. Боец оперпункта попытался пристроить велосипед к березке, но тонкий ствол прогнулся. Махнув рукой, придерживая руль, Пахряев стал поэтапно излагать выполнение задания. Способный Витя парень, сразу видно — дружит малый с головой, сделал как по нотам... Да только родился не в том месте и не в то время, не под счастливой звездой появился ты на свет, Виктор Пахряев.
Со слов бойца — Лошак не кочевряжился, когда предложили расстаться с жизнью. Одно только смущало бывалого уголовника: в недрах очерствелой души старика еще теплилась, еще вибрировала христианская жилка, бывшая против акта самоубийства как тяжкому, непростительному греху. Но Пахряев повел себя как нельзя убедительней и привел доводы, которые посоветовал разведчик.
О существовании того света еще никто толком не знает. Зато — наука говорит, что бабьи сказки... А вот нечеловеческие муки, на которые обрекались не только сам Конюхов, а в большей степени любимые родственники с малыми детьми, — дело решенное и неотвратимое, как справедливая кара, коль Лошак пойдет на попятную. Короче, выхода у бродяги нет — уж лучше преодолеть страх и испытать небольшие мучения, нежели каждый день ждать лютых истязаний и бессильно страдать, что ничем не можешь помочь близким людям. А конец для арестованного старика будет одним, вопрос только каким — легким или ужасным...
Конюхов принял предъявленные условия. Через час Пахряев забрал скомканную нательную рубаху Лошака и даже приободрил видавшего и не такие виды уркагана. Мол, ничего, дядя, все там будем, а ты уже свое пожил, дай пожить другим... Родные благодарны будут, коль узнают, придет время, горькую правду. Ну а если не узнают, так пофиг — доброе дело делаешь, собственной смертью даешь жить другим...
Философ и моралист, однако боец оперпункта Виктор Пахряев... Как в воду смотрел, сказав Лошаку, что «все там будут...». И, как теперь получается, напророчил себе место в первом же ряду.
Через час, убедившись, что Лошак окочурился, Пахряев наврал старшему по караулу и улизнул домой. Уж что там малым двигало, что даже матери родной парень не исповедовался, не сказал, что уходит навсегда, что больше не свидятся...
«Бог дураку судия. Падший человек, падший, как и другие шкурники, любит только себя одного. Ну и поделом, получай паря...» — промелькнуло в голове Альберта, стараясь удержать дрожь в голосе, произнес разведчик натужно:
— Молодец, молодец... Витюня! Теперь дам денег, корочки дам, талоны, проездные... Накось, держи, вот — чистый паспорт...
И когда довольный тэошник стал рассматривать новенькую ксиву, Альберт, не мешкая, с левой руки одним ударом воткнул лезвие финки солдату под ребро. Тот так вместе с велосипедом и повалился наземь. Успел только прошелестеть губами, из-под которых уже сочилась кровь: «За что... почему?..» — и откинул голову в сторону.
Трясущимися руками Альберт обтер запачканное лезвие о брючину бойца. Потом брезгливо прикоснулся к его шее и прощупал сонную артерию. «Кончился...» — таков вывод. Выхватив еще из податливых рук корочку паспорта, быстро стал обшаривать карманы покойника. Забрал служебное удостоверение и квиток пропуска, деньги же, сущую мелочь, брать не стал. Ключи, сильно размахнувшись, забросил в дальние кусты. Высыпал из кожаного кисета махру себе в руку, пустой мешочек вернул обратно. После чего агент огляделся и, убедившись, что не оставил лишних следов, покинул место, где лишил жизни человека вдвое моложе себя, пацана — двадцати семи лет отроду. Так, на всякий случай, присыпал махрой собственный след вплоть до спрятанного в зарослях клена мотоцикла и дальше до дороги.
Соблюдая предосторожность, Ширяев изменил обратный путь до депо, поехал в сторону северной горки. На счастье инженера, роспуска составов не было, и тот проскочил надвижной путь по наземному переезду, избежав слякоти в проезде под горкой. Обогнув станционные постройки, выехал на дорожку, идущую вдоль главного пути. Выходило, что по прямой на север до самого депо — километра два. Роман Денисович редко ездил этой стороной, из-за щебня, скатившегося с путевой насыпи, разогнаться здесь не представлялось возможным. Да и так того и гляди — мотоцикл сковырнется, не удержишь руль и на собственной шкуре ощутишь острые грани щебенки. Вот и пришлось малой скоростью добираться до деповской дежурки, так что на обратную поездку ушло минут двадцать. Поставив «Красный октябрь» в стойло, Ширяев, поводя затекшей от напряжения спиной, направился прямоходом к конторе депо. Затворив дверь коморки на ключ, он в изнеможении плюхнулся на стул. Не желая ни о чем думать, решил подремать минут десять-пятнадцать — хотел привести себя в норму.
Да не тут-то было... Мозг противился сну. А как иначе — ведь полчаса назад он убил человека. Лишил жизни живого человека. Альберт не считал себя матерым убийцей и потому, как ни хорохорился, чтобы преодолеть психологический барьер свершенного злодейства, мужчине требовались немалые душевные усилия. Разведчик понимал сложившуюся ситуацию здравым умом, как кажется, переступи через себя и иди дальше... Отмахнись, отстранись — дело уже в прошлом... Да и не жалко Пахряева, подумаешь, некий красноармеец... каких тысячами валят на фронтах немецкие солдаты, уничтожают без задней мысли и правильно делают. Но нет, не так... Агент взял и убил человека, только что говорившего с ним, безоружного, доверявшего ему. Но и это не главное в подступившем внутреннем дискомфорте, а точнее, гадком душевном состоянии, отвратительном настроении. В собственном ощущении Альберт не считал себя преступником и не совершил постыдную для офицера мерзость — идет война. Но все равно провинился, сильно провинился: отнял жизнь, вот так взял и отнял, вот так запросто взял и отнял чужое существование. Боже мой... как же нелегко убить человека собственными руками!..
Но и раскисать нельзя. Вспомнив испытанные психологические методики, Роман Денисович усилено задышал поочередно через каждую ноздрю, успокаивая себя.
Казнь Семена Машкова и недавнее самоубийство Лошака мало задели моральные устои разведчика, хотя и спланировал те смерти, обдумывая детали тех акций. Альберт Арнольд кадровый офицер и призван спецификой выбранной работы продумывать боевые операции и иные насильственные акции в отношении врага. Так учили, да и сам готовил себя к тому с младых ногтей.
Альберт уже и не помнил, сколько раз пришлось готовить вверенные воинские подразделения к боевым действиям. Один или вместе с другими офицерами планировал в полевом блиндаже или в штабном кабинете этапы уничтожения противника, исключая даже намек на сочувствие и человеческое участие к уготованной врагу доле. Но это было обыденное явление — положение начальствующего лица, в чью волю ввергнуты судьбы людей. Такое отстраненное состояние — непременное условие принятия решений, директив, которые определяют исход боя или сражения, победы или горького поражения. Но опять — эти сравнения, конечно, из другой оперы...
До того Альберту Арнольду трижды доводилось самому напрямую убивать человека. Правда, в двух случаях это произошло в боевой обстановке.

В особенности памятен первый раз и потому, что это первый чрезвычайный случай в жизни, и потому, что в тот день состоялось боевое крещения офицера. День, к которому Альберт сознательно приуготовлял себя в предыдущие годы, день, когда стал истинным солдатом во всех принятых на то смыслах.
Первого августа четырнадцатого года германский посол в России граф Якоб Людвиг Фридрих Вильгельм Йоаким фон Пурталес явился в Министерство иностранных дел России на Дворцовой площади.
Альберт давно знал эту историю, многочисленно слышанную, да и нещадно перевранную в кулуарах немецких штабов. Но достоверный вариант рассказал полковник Николаи в прежних многочасовых беседах.
Посол спросил русского министра Сергея Сазонова, согласна ли Россия отказаться от объявленной тридцатого июля всеобщей мобилизации. Русский ответил отрицательно. Чрезмерно взволнованный германский посол вынул из кармана сложенную вдвое мелованную бумагу и еще дважды повторил вопрос, с каждым разом волнуясь больше и больше. «Я не могу дать Вам иной ответ», — произнес Сазонов побелевшими губами. «В таком случае... — заявил граф Пурталес, задыхаясь от волнения, переведя дух, натужно продолжил, — я должен вручить Вам этот документ». И передал министру германскую ноту с объявлением войны. После вручения ноты шестидесятилетний посол, немало повидавший на своем веку, потерял самообладание и, прислонившись к окну, заплакал... При это произнес в слезах: «Кто бы мог предвидеть, что мне придется покинуть Петербург при таких скверных условиях...» Кое-как совладав с собой, Фридрих Пурталес обнял русского коллегу, ответившего теплым взаимным объятьем, и навсегда оставил здание министерства, а затем и Россию.
Поразительно, что эти две великие империи, связанные многолетними дружескими узами, спаянные кровным родством монархов, буквально в одночасье стали непримиримыми врагами.
Второго августа последовал Манифест Николая II, объявивший подданным Российской империи о вступлении в войну с Германией. Народные чувства приобрели дичайшую антигерманскую направленность. Через два дня, в разгар патриотической истерии, германское посольство на Исаакиевской площади подверглось штурму возбужденной толпы, а затем и полному разгрому. Гигантские конные статуи на портале здания посольства сбросили на землю и потопили в Мойке.
Слава Богу, что при этом погроме пострадал только один человек — на чердаке обнаружили тело старика-кельнера с ножевым ранением. Остальные сотрудники посольства, около ста человек, покинули здание на три дня раньше и на закрытых автомобилях доставлены на вокзал для отъезда по Финляндской железной дороге в Торнео.
Такая вот горькая историческая справка...
Четвертого августа Альберт Арнольд прибыл в Инстербург, в штаб родной второй дивизии для представления командиру генерал-лейтенанту Франц Людвиг Адальберту фон Фальку. Естественно, Альберт, по открытым источникам, ознакомился с биографией фон Фалька — эта фамилия давно на слуху в германских военных кругах. Ну как же — сын министра и генерального прокурора… Нужно непременно заметить, что генерал даже слегка походил на кайзера Вильгельма II, такая же короткая стрижка и лихо закрученные вверх кончики усов. Фон Фальк с радушием встретил Альберта, даже заметил, что приятно рад столь юному выпускнику прусской военной академии. Так как сам окончил детище Шарнхорста в таком же возрасте, в восемьдесят третьем году прошлого века.
Обер-лейтенанта Арнольда назначили офицером связи штаба дивизии. И он сразу же погрузился в деловую круговерть прифронтовой жизни. Дивизия состояла в авангарде восьмой армии генерал-полковника Максимилиана фон Притвица, который планировал развернуть оборону от наступления русских по реке Ангерапп (знакомой с детства Анграппы). В этом районе командующий намеревался разгромить первую (Неманскую) армию, а затем направиться на юг против второй (Наревской) армии русских войск. Полевой штаб второй дивизии экстренно перемещался под Тольмингкемен. Арнольду не доводилось быть в этом селении, но он слышал, что в конце восемнадцатого века пастором местной кирхи приходился основоположник литовской литературы Христиан Донелайтис.
А вот теперь обер-лейтенанту предстояло оборудовать наблюдательный пункт на железнодорожной водонапорной башне, с которой четко просматривались ветки со Шталлупенена на Гумбиннен и Гольдап, а также развилки пяти шоссейный дорог на четыре стороны света. На юге, в двух-трех километрах, зеленела Роминтенская пуща, а если смотреть на юго-восток в цейсовский бинокль, то просматривалась лазурь Выштынецкого озера. А уж в ясную погоду поутру проглядывались шпили кирх родного Гумбиннена.
И вот здесь, в заповедном милом сердцу краю, Альберту доведется принять первый бой с врагом.
Ночью на семнадцатое августа командир восьмого корпуса генерал-лейтенант Герман Карл Бруно фон Франсуа (кстати, ровесник фон Фалька) получил сообщение о концентрации русских войск двадцать седьмой и сороковой дивизий к северу Выштынецкого озера. Франсуа решил действовать по собственному усмотрению, игнорируя оборонительный план Притвица, и захотел немедля атаковать позиции русских. В том направлении против противника выдвинули вторую пехотную дивизию генерала фон Фалька.
Но уже рано утром двадцать седьмая дивизия генерала Алариди перешла границу вблизи деревни Платен. Германские пограничные части сражались отчаянно, но силы оказались неравные. Правая колонна русских развила наступление на Гериттен, левая на деревни Грюнвельде и Тальфриде.
Командир второй пехотной дивизии спешно определил диспозиции собственных подразделений. Третья стрелковая бригада генерал-майора Теодора фон Менгельбиера, дислоцированная в Большом Тракенене, при огневой поддержке артиллерийского полка «Принц Август Прусский», наступает против каждой из колонн русской дивизии (соответственно полк «Король Фридрих Великий» и полк «Граф Денхофф»). Правый фланг бригады в разрыве с сороковой русской дивизией прикрывал десятый егерский полк. Таким образом, родная бригада Арнольда составляла северный фланг дивизии. Против смежной сороковой дивизии русских, сильно отставшей от северных соседей, была выставлена четвертая стрелковая бригада (Тольмингкемен), собственно при таком же усилении.
В одиннадцать часов сто шестой (Уфимский) полк русских взял Грюнфельде. И к полудню уфимцы при поддержке сто седьмого (Троицкого) полка принялись атаковать сильно укрепленный Гериттен, пыталась выбить его защитников. С востока к ним подтягивался сто восьмой (Саратовский) полк. Фон Фальк, видя ослабление правого фланга русских, решил изменить диспозицию, рассчитывая взять противника в кольцо.
Альберта отправили с распоряжением к генералу Менгельбиеру в захолустную деревушку Энцунен. Доставив пакет и покончив с принятыми формальностями, он чуть замешкался, усаживаясь в коляске Motorrad, и прозевал, что мотоциклист свернул не на старую дорогу. Опомнился Альберт, когда дорожный указатель показал Вилькен вместо положенного Биснена. Но не возвращаться же обратно... Решили сделать крюк и вернуться в Тольмингкемен по ухоженной шталлупенской трассе. Двухцилиндровый «Victoria K.R.III» мчал что есть мочи, как вдруг на развилке у хутора Кассубена дорогу мотоциклу преградила группа отчаянно жестикулировавших солдат Рейхсхеера.
Как выяснилось, пехотинцы сопровождали тяжело раненного командира роты. Стрелкам требовался автотранспорт, чтобы доставить капитана в ближайший медицинский пункт. Лучшего варианта, чем шестнадцатисильная «Виктория», им ни за что бы ни найти. Естественно, Альберт помог разместить бывшего в бессознательном состоянии капитана в рассчитанную под пулеметную стойку коляску. Дал необходимые инструкции — раненого следовало везти в дивизионный лазарет, там санитар и доложит в штабе о причине отсутствия обер-лейтенанта Арнольда.
Группа сопровождения во главе с интеллигентного вида ефрейтором ввела офицера в курс дел. Обезглавленной второй ротой третьего батальона полка граф Денхофф стал командовать еще юный лейтенант первогодок, это он послал группу спасать капитана. Ситуация же, со слов солдат, складывалась аховая. Вопреки штабному прогнозу русским удалось ощутимо потеснить третий батальон. По-видимому, уже взята деревня Хюгельдорф, и вскоре авангард противника перережет и это шоссе. Арнольд изучил дислокацию немецких подразделений на прилегающем участке фронта и понимал, что тогда уже вторая бригада окажется в полном котле. Быстро развернув планшет, офицер мгновенно просек, что рота раненого капитана как раз стоит на острие удара русских.
Обер-лейтенант уже на чистой интуиции проработал план собственных действий. Скорее, скорее успеть в расположение окопавшейся роты. Кучка военных кубарем скатилась в овражек у отметки высоты 107.
— Лейтенант, ко мне! — что есть мочи закричал Альберт.
К нему подбежал перемазанный в земле молоденький офицер с посеревшим личиком и с едва пробивавшимися усиками. Увидав нашивку генштабиста на рукаве старшего по званию, лейтенант встал навытяжку и быстро доложил обстановку. Арнольд, импровизируя на ходу, предложил план действий:
— Рота теперь залегла в развилке двух дорог: северное шоссе на Ленген, а далее на Гериттен и южная дорога из деревни Хюгельдорф. Потому следует срочно закрепиться на главенствующих высотах, чтобы не допустить обвального продвижения русских. Это высоты с отметками: 119,35; 112,4 и 109,3. Там выгодные сектора пулеметного обстрела.
— Боюсь, что русские уже на высоте — 112,4, — печально произнес лейтенант.
— Придется врага выбить оттуда, иначе нам швах, — отрезал Арнольд. — Немедля пошли толкового связного к командиру батальона, пусть майор свяжется с командиром полка и скажет тому, что здесь офицер штаба дивизии, который требует помочь людьми. Достав блокнот, не раздумывая, Альберт начертил план предполагаемой операции, вырвал листок и отдал лейтенанту.
И все завертелось. Быстро создали мобильные пулеметные группы во главе с опытными унтер-офицерами. На себя обер-лейтенант взял прорыв к очевидно занятой противником высоте. Роту эшелонировали дальше смычки дорог у отметки — 111,8, русских пропустить было никак нельзя.
В распоряжении Альберта оказалось шестеро «охотников», с виду опытных служивых: усатый капрал, три ефрейтора и пулеметная обслуга с двумя ручными облегченными пулеметами Бергмана. Все вооружены винтовками Маузер G.98 с примкнутыми штык-ножами и солдатскими восьмизарядными пистолетами «Дрейзе». Альберт тоже взял себе винтовку. Каждый опоясался десятикилограммовой пулеметной лентой. Прихватили и саперные лопатки. Итак, вместе с офицером стало семь штыков — «сила», да и только...
Врассыпную по низменной балке, поросшей камышом и шершавой осокой, они добежали до образовавших каре бревенчатых сарайчиков на лысом пригорке. Огляделись... Ни души, тихо кругом... Но вдруг дверь убогой сараюшки отворилась, и в створе показался русский пехотинец. Следом вышло еще двое. Больше русских не было. Ни Арнольд, ни бойцы отряда не обучены диверсионным навыкам, и потому парням пришлось попросту расстрелять противника. Двух выстрелов оказалось предовольно. Первого, судя по седой бороде старшего солдата, уложил сам командир. Как в тире, навел мушку чуть ниже переносицы и мягко нажал курок. Щелчок, русский нелепо споткнулся и повалился. Странно, но видимо, из-за перевозбуждения Альберт не испытал положенных убийце-новичку нравственных терзаний. Поражение цели произошло, как в тире на учениях, заученно и быстро. Следом за ним с подачи капрала последовал другой. Обер-лейтенант придержал ретивого стрелка и закричал по-русски третьему:
— Солдат... брось винтовку и сдавайся! Не ссы, не тронем...
Низенький русский пехотинец растерянно затыкал винтовкой по сторонам... Подбежавший Альберт выхватил оружие из рук оторопевшего бойца. Тот от страха потерял дар речи и поднял трясущиеся руки вверх.
— Успокойся, дурашек, сказал, что не тронем... — солдатик поразился, что к нему обратились на чистом русском языке, и даже чуток успокоился. По виду — тип отнюдь не мужиковатый, скорее из приказчиков или конторских служащих. — Много тут таких вояк?
— Нет. Только трое... Послали с дозором...
— Старший этот?.. — офицер пальцем указал на пожилого вояку, уткнутого головой в землю.
— Да, — урядник (фамилии Альберт не запомнил).
Далее солдат рассказал о численном составе и вооружении родной роты, сообщил о соседних подразделениях батальона. Назвал войсковые номера батальона и полка. Фамилия комбата ничего не сказала Арнольду. Зато имя полковника Комарова, командира сто пятого (Оренбургского) полка, встречалось генштабисту в военных сводках.
— Придется тебя, братец, связать... Сиди тут тихо, считай, что в плену, а значит, будешь жить. Понял?..
Боец часто закивал головой в знак полного согласия.
Тем временем люди обер-лейтенанта короткими перебежками обследовали сараи — пусто. Но главное, обнаружили прикрытый настилом колодец, служивший для пойла скота. Доброе подспорье в предстоящем бою... Связав пленника по рукам и ногам попавшими под руку вожжами, немцы покинули защищенное пространство.
Далее предстояло преодолеть открытый участок длиной метров сто. И тут по ним открылась стрельба, правда, выстрелы выпали одиночные, не густые. Выпустив в сторону стрелявших по паре патронов, слегка утихомирив врага, согнувшись в три погибели, группа мухой пронеслась вверх по пологой горке. И только оказавшись на узком плато, «охотники» и командир позволили себе повалиться на землю и облегченно вздохнуть. Слава Богу, все целы и невредимы...
Альберт, приставив к глазам бинокль, огляделся. Стреляли по ним из-за плетня, окружавшего сарайчик к юго-востоку, по сути, рядом с ними. Офицер подал капралу знак на поражение противника. Сам взялся изучать лежащую понизу округу. На севере проходила шоссейная полоса из хуторка Ленгена — простреливалась насквозь. На востоке, в полукилометре краснели черепичные крыши Хюгельдорфа. Присмотревшись, он различил там людское движение. Отладил оптику. Да, это русские... На юге подковой в радиусе двухсот метров шла грунтовка из деревни, на которой уже копошилась немецкие солдаты. Но что радует, дорога с юга прошивается пулеметом с высотки отметкой 119,35. Обер-лейтенант приказал группе окопаться. Но если у русских вдруг окажется миномет — то парни тут и останутся…
Однако время работало на них. Песчаный суглинок легко поддавался, и вскоре навершие пригорка было окольцовано надежным земляным бруствером. По периметру было сделаны пулеметные гнезда. Выучка у пехотинцев завидная... Под руку выложены патронные ленты, затворы винтовок передернуты, одним словом, отделение обер-лейтенанта Арнольда к бою готово.
Тринадцать десять... Как по команде, но это, собственно, так и было, противник попер из деревни двумя колоннами. У Арнольда похолодело в сердце. Боже упаси, сколько солдатни... по-видимому, полный батальон... Русские шли нескончаемым потоком, замедляя, превращались в плотные кучки по сторонам обеих дорог. На юге до пересечения с железнодорожной веткой пролегал обрывистый овраг, но туда «иваны» не стали соваться, понимая, что станут отличными мишенями для стрелков Рейсхеера.
У Альберта в наличии только семь пулеметных лент по двести пятьдесят патронов в каждой. В русском батальоне, как правило, свыше тысячи штыков. Соотношение дико не в пользу немцев. Одна надежда, что вовремя подоспеет запрошенная помощь... Южная колонна двигалась быстрей. Удачно бы получилось, чтобы она попала в пулеметные клещи с двух сторон. Одна беда, когда русские залягут по шквальным огнем, командиры отдадут приказ на подавление пулеметных точек, и добровольцы поползут к пулеметным гнездам на высотках, для расчистки прохода колоннам. Но это будет потом. А вот теперь наступил решающий момент для удара. Огонь!
Ох, как резво застрекотали «Бергманы», и сразу же следом звонко вторил станковый «Максим» образца восьмого года. С огневой мощью «шпандаувца» зря беспокоиться за южный участок... Неожиданно, на походе... подкошенная пулеметными очередями русская колонна поначалу заметалась, а потом головной отряд бросился назад, увлекая за собой еще ничего не понявшие задние ряды. Альберт скомандовал отбой правому «Бергману», переместив тот на север. А пока его собрат и более сильный MG.08 методично добивали рассеянные остатки авангарда русской колонны. Вскоре послышались и многочисленные винтовочные залпы с немецкой стороны, это начали подтягиваться боевые порядки роты, оставленной Альбертом на попечение молодого лейтенанта.
Русские, видимо подумали, что путь по южной дороге плотно закрыт, и двинули гурьбой по северному направлению. Альберт перенес второй пулемет также на этот фланг. И ударил в самую гущу колонны. Вскоре «Бергманам» со всей решительностью ответил MG с высотки — 109,3. У русских случилась та же паническая картина. И тут нашелся неумеха-командир, который стал выстраивать собственных бойцов в цепь, ориентировав фронтом на высотку Альберта. Это дало время залить кожухи пулеметов водой. Двое из парней пулеметной обслуги загодя успели сгонять в колодец у сарайчиков. И когда русская цепь оказалась в зоне уверенного попадания, застрочили оба «Бергмана», разя противника наповал.
Альберт понимал, что если русские отважатся и пойдут напролом, то непременно сомнут его огневые точки, тупо закидают гранатами... И обер-лейтенант стал молить Бога, что бы пронесло, чтобы русские одумались и отступили.
И, видимо, Господь внял мольбам немецкого офицера. Внезапно пустошь, усеянная солдатами противника, стала покрываться облачками разрывов минометных снарядов. Определенно, подоспели немецкие полковые минометчики. А на дороге направлением на Кассубен появилась тягачи с артиллерийскими установками и грузовики с пехотой. Да и со стороны железной дороги по главному шоссе и прилегающим неугодьям стремительно приближались немецкие егеря.
Альберт взглянул на часы, «Glashutte» показывали четырнадцать двадцать. Выходило, что обер-лейтенант ровно час держал этот участок, не дал противнику перекрыть магистральное шоссе.
И тут заговорила Германская артиллерия. Видимо, генерал-лейтенант фон Фальк внес коррективы, и вторая дивизия, воспользовавшись столь малозначимой передышкой, ввела подкрепление на южном крыле и пошла в наступление.
Русских окончательно отбросили назад. Как потом выяснилось, Оренбургский полк, панически отступая, внес сумятицу в Троицкий и тылы Уфимского полков. Войска стали хаотически отходить. Тем временем под ударом гренадерского полка «Фридрих Великий» под Гериттеном был разгромлен Уфимский полк и здорово потрепан Саратовский. Двадцать седьмая дивизия с тяжелыми потерями ушла назад за границу, потеряв свыше шести тысяч штыков...
Воодушевившись победой на южном фланге, генерал Франсуа намеревался перекинуть подавляющую часть третьей бригады под Шталлупенен и помочь первой дивизии. Но поступил повторный приказ Притвица об отводе войск в район Гумбиннена. Вечером 17 августа Франсуа все-таки выполнил досадное указание.
Таков первый (героический) день войны на Восточном фронте и первый день боевого крещения Альберта Арнольда.
Спустившись с высотки в хутор, офицер намеренно не стал переворачивать навзничь убитого с одного выстрела русского урядника, не хотел видеть посмертную маску покойника. После того как передовые цепи стрелков полка «Граф Денхофф» подошли к диспозиции спасенной Альбертом роты, тот доложил обстановку старшему офицеру и отбыл в штаб дивизии.
К тому времени генерал-лейтенант Франсуа уже начал подготовку к передислокации дивизии в район Гумбиннена. Штабы восьмой армии и первого армейского корпуса разместились в самом городе. Местом оперативного штаба дивизии было крайне неудачно выбрано селение Алткруг. Генерал фон Фальк, уже наслышанный о героическом поведении Арнольда, строжайше приказал обер-лейтенанту не ввязываться ни в какие авантюры, а впредь неукоснительно выполнять только полученные приказы.
Арнольд с группой штабных офицеров сразу же отбыл для подготовки полевого штаба и постоянно до двадцатого августа занимался чисто штабной оперативной работой.
Поначалу сражение сулило успех корпусу Франсуа. Битва началась на северном фланге, где в наступление на двадцать восьмую дивизию пошла первая стрелковая дивизия генерал-лейтенанта фон Конта. Кроме того, в тыл русским войскам Франсуа направил первую кавалерийскую дивизию генерал-лейтенанта Германа Брехта, которая довольно быстро разгромила русские обозы. Из-за вчерашнего отхода конной группы Хана Нахичеванского русский тыл оказался открытым. Дивизия под началом Лашкевича понесла большие потери, сдерживая удар двух немецких дивизий, впрочем, при больших потерях смогла организованно отойти далеко за Малвишкен. Вторая дивизия фон Фалька ударила по двадцать пятой дивизии генерала Булгакова и, смяв упорное сопротивление, отбросила правый фланг противника за Ворупенен, а левый аж за Тублаукен. Но тут подошли свежие части двадцать девятой дивизии русского генерала фон Паулина. Последующие контратаки двух русских дивизий вынудили отойти войска корпуса Франсуа на прежде укрепленные позиции. Альберту пришлось выезжать с распоряжениями командования в Ниебудзен и Радцен, чтобы удержать немецкие части на этих рубежах. В конце концов наступление русских на этом участке фронта выдохлось.
Однако полная катастрофа постигла центр боевых порядков первой армии, а конкретно семнадцатый корпус под началом Августа фон Макензена. Немецкие войска дивизий Иоганнаса фон Хана и Констания фон Хайнекция попали в огневой мешок, который создали русские артиллеристы, и оказались раздавлены полками русских дивизий Булгакова и Августа-Карла Алариди. В результате германские войска были разбиты, понесли большие потери и в беспорядке отступили к реке Ангерапп. Поражение корпуса Макензена предопределило общий исход битвы.
Да и на юге у Гольдапа положение было не лучше. Германский резервный корпус под командованием фон Белова (две пехотные дивизии) прибыл на место сражения только в полдень, действия соединения получились нерешительными, и после разгрома семнадцатого корпуса фон Белов отдал команду об отступлении. К двадцати часам сражение, по сути, закончилось. Таким образом, попытка Притвица разгромить русские войска на гумбинненском направлении провалилась и завершилась серьезным поражением немецких корпусов.
Далее положение еще больше усугубилось. Радиостанция в Кенигсберге в ночь на двадцать первое августа перехватила приказ войскам второй русской армии Самсонова о переходе германской границы для действий в тыл армии Притвица. Издерганный командарм отдал приказ отходить за Вислу. Генерал же Франсуа резко высказался против. Следом за ним отступлению воспротивилась германская Ставка, принявшая решение Восточную Пруссию не сдавать и перебросить в помощь восьмой армии войска с Западного фронта. Днем двадцать первого августа Начальник Полевого Генерального штаба генерал-полковник Хельмут фон Мольтке сместил Притвица и начальника штаба генерала фон Вальдерзее и назначил на их место генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и генерал-майора Эриха фон Людендорфа.
Но, однако, родной Гумбиннен пришлось оставить и сдать русским. Но об этом лучше не говорить. Нельзя без сострадания и слез вспомнить громыхающие по брусчатке детские коляски с кричащими малыми детьми и ручные тележки, доверху набитые скарбом тысяч людей, бредущих в отчаянье по шоссе в сторону Инстербурга. Мирные горожане, оставившие на поругание врагу любимый город, покинули отчие места, чтобы не подвергаться глумлению сиволапого русского мужика, чтобы не прислуживать его величеству — Хаму.

Вот так, в тягучей дреме или, наоборот, в яви, пронизанной картинами былого, Роман Денисович прокорпел в одиночестве свыше часа до вечерней планерки. Встряхнувшись, настроив себя на деловой лад, Ширяев покинул кильдим и поднялся по скрипучей лестнице в кабинет главного инженера. Там уже собирался народ.
Честно сказать, инженеру уже до невозможности осточертели производственные дела паровозного депо. Получается, еще одна страница чрезмерно насыщенной жизни разведчика безвозвратно перевернута. Он тихо сидел и, как в паноптикуме, рассматривал еще не бывших, но уже не воспринимаемых за товарищей коллег.
Вот, к примеру, Акишин Михаил Васильевич — главный инженер депо, дельный, в принципе, мужик, не злобный, не придирчивый, с ним только работать и работать. Одним словом, нужный и ценный человек. Жалко ли с ним расставаться?.. Да, пожалуй — нет. Уж сколько Роман Ширяев перевидал над собой начальников, не хватит пальцев обеих рук. И ничего, как видите — еще жив и здоров. Но это так, шутка...
Или вот Ламонов Николай Николаевич — парторг депо. По сути, личность малообразованная, но, как принято говорить, идеологически подкованная на сто процентов. В общении же нисколько не амбициозный, никак не зазнайка, а иногда даже компанейский мужик. Но, вероятно, партийному лидеру так и положено — располагать к себе людей. Иначе одними голыми лозунгами не повести за собой рабочих на трудовые свершения, нужен человеческий подход к каждому индивидууму. Тоже ведь психология, а как по-иному...
Роман Денисович вслушался в слова низенького большеголового крепыша Михалыча, так в депо называли главного механика. Тот говорил о чугунной задвижке на водоводе, потерявшей «яйца» (так в обиходе называют запорные клинья), мол, слесарям потребуется минимум час, чтобы наладить пропуск воды.
Повседневные производственные дела... Обыкновенные люди, честные труженики... По сути, если разобраться, — цены которым нет. То же скажут и применительно к нему самому — так и не так?..
Ширяева тоже о чем-то спросили, инженер машинально, даже не вдумываясь, отозвался. Правильно ответил, ибо основательно набил руку в производственных вопросах, но мысли Роман Денисовича блуждали далеко...
Разумеется, покинуть Кречетовку в светлое время суток не имело смысла, сразу же засекут или на станции, или парках отправления. Хотя он допускал, что Пахряев и Конюхов все-таки не сдали, да и слишком много у сотрудников НКВД других следственных материалов, чтобы заподозрить бесхитростного трудягу Ширяева. Но и не исключалось, что уже идут допросы людей, способных показать на сомнительную заинтересованность деповского инженера сугубыми делами станции. Поэтому следовало дождаться темноты.
Роман Денисович покинул расположение депо, так и не зная, куда направиться. Залечь на чердаке двухэтажного итээровского дома не факт, что чужака не заметит досужий обыватель. Укрыться в лесопосадках тоже не вариант, негоже, как побродяжке, валяться в кустах, страшась быть покусанным бродячими собаками.
И вдруг мужчине до ломоты в чреслах захотелось женщины. Вот еще незадача... Помимо воли он стал распаляться, в голову лезли глупые, непристойные сцены. И тут вдруг инженера осенило. Роман Денисович вспомнил о медоточивой шинкарке Устинье. Уж бабенка точно не откажет — и пригреет, и накормит, ну, и не обделит женской лаской.

Устинья пропалывала овощные грядки на заросшем огороде. Нагнувшись вниз, выставив пышный зад, женщина поначалу даже не заметила гостя, подошедшего со стороны калитки. А он, грешный, залюбовался зрелыми соблазнительными формами торговки и чуть было не запустил руку под подол летнего платья, но вовремя одернул себя.
— Здравствуй, хозяюшка, — как можно приветливей обратился Ширяев к Устинье.
Шинкарка медленно разогнулась, подперев, видимо, ломившую поясницу рукой.
— Здравствуйте, Роман Денисович, — улыбнулась лукаво. — Опять, какая нужда привела?.. — и отерла руки о передник.
— Дык, обещал же наведаться сегодня. Как видишь, держу сказанное слово.
— У-у, — Устинья удивленно подняла брови, — а уж думала, что брешешь, не надеялась сегодня увидеть. Опять, поди, за водкой пришел, — уже сухо добавила женщина.
— Да нет, Устинья, скучно стало, одиноко на душе... Даже поговорить не с кем.
— Неужто не сыскал собутыльника в товарищи...
— Да знаешь, я ведь к выпивке по жизни равнодушен, редко употребляю... — пожав плечами, добавил тягостно. — Не склонен к тому делу...
— А к чему же склонен тогда, милок? — Устинья по-бабьи раскусила хитреца. — Тяжко, поди, без жены... Некому приголубить сокола, вот и шастаешь по чужим дворам.
— Да, конечно, так... — пошел Ширяев ва-банк — нелегко холостяку на белом свете...
— Ну, скажешь, тоже холостяк... — шинкарка засмеялась. — Только жена за дверь, а уже мудя чешутся...— произнесла бабенка с грубой скабрезностью, отбросив в сторону околичности. — Или не права, молодчик? — подбоченилась торговка.
— Да как сказать... — Роман Денисович даже удивился такой ретивости. — Да так просто зашел покалякать....
— Нашел подружку... — не унималось шинкарка. — Я ведь старая стала для таких-то дел, — уже откровенно намекнула на смысл происходящего.
— Не наговаривай на себя, Устинья, ты женщина в самом соку, — пошел и он напролом. — Ну что, пустишь, или как...
— Да уж, проходи, коли пришел. Мы гостю завсегда рады. А уж такому молодцу особливо, — и Устинья повела инженера к крыльцу, повиливая задом.
Ткань платья облепила потные ягодицы женщины, даже врезалась в щель между ними. Роман Денисович смекнул, что по жаркой погоде хозяйка без трусов, и оттого сладкая истома пронизала низ живота. Мужское естество стало набухать, и ради приличия пришлось укротить возникший пыл.
Устинья, не заморачиваясь, быстренько умылась и собрала на стол немудреную снедь. По покрасневшим щекам и слегка трясущимся рукам стало ясно, что женщина уже завелась...
Выпив по рюмке красного, «озабоченные сообщники» стали болтать на пустопорожние темы. Повторили еще по рюмашке... Роман Денисович придвинулся к Устинье и слегка охватил ту за полные плечи. Бабонька сомлела, стала мягкой и податливой. И тогда он поцеловал женщину во влажные расслабленные уста. Та же приникла к нему всем телом... После взаимных поцелуев Устинья с замутненным взором расстегнула лиф платья. Вернее резко рванула и выпустила наружу необъятные сиси с ореолами сосков размером с чайное блюдце. Ширяев, как грудной младенец приник к левой груди, жадно теребя вымя губами.
Женщина безвольно расставила ноги, задирая подол платья до самого пупка. И рука инженера погрузилась в липкую жидкость любовного сока...
— Больше не могу... Хочу, хочу... — простонала Устинья и, вывернувшись из объятий, увлекала Романа Денисовича в спальню. На ходу тот стянул с себя брюки и трусы, «Вальтер» грохнулся об пол.
— Да и черт с ним... — машинально подумал Ширяев и как разъяренный лев набросился на женщину.
— Резинка, резинка... — взмолилась товарка, достав из под матраца фитюльку, протянула возбужденному инженеру.
Уже потом, чуть не в мыле, негаданные любовники, расслабленно полеживая на пуховиках, ворковали, как невинные голубки. Что связывало их тогда — наверное, только одна неуемная, животная страсть. Ширяев тогда не думал ни о чем. С ним лежал женщина, желанная сегодня женщина. Которая еще не опустошила его, полного той первородной энергии и сил, готовых перевернуть весь мир наизнанку. Роман Денисович страстно вожделел к этой русской бабе, к оплывшему животу и распластавшимся по телу грудям, к слюнявому рту, к неприглядной похабности, но оттого — еще сильнее заводившей, распалявшей смиряемую прежде похоть.
И Устинья стала ненасытной. Метнулась к шкафчику, достала пачку презервативов, на ходу разорвав упаковку, примостилась к паху кавалера.
И опять соединились горячие тела, и опять затейница громко кричала:
— Еще, еще... е** сильней, сильней... — бабенка вовсе не дура, верно, шинкарка оказалась страстной и голодной на мужские ласки особой. Чисто по-человечески можно только пожалеть Устинью, понять ее одиночество и неутоленную потребность в обыкновенной бабьей радости.
Подкрепившись, парочка, как юные любовники, еще раз возлегли на мягкое ложе торговки. Но уже любили друг друга не столь отчаянно, если сказать понятными словами, то на ум придет только одна избитая фраза: «с чувством, с толком, с расстановкой...»
Ушел Роман Денисович от Устиньи, когда окончательно стемнело и на небе выступили яркие в ту пору звезды — в одиннадцатом часу ночи.
Перед ним не стояло выбора — стоит ли еще раз посмотреть, увидеть родную обитель или нет... Конечно, да! Он решил подойти к дому со стороны здания детского сада, размещенного в похожем бревенчатом двухэтажном особняке таких же габаритов, что и дома итээровцев. Задворками пробрался на широкую Садовую улицу. Короткий конец которой выходил к Плодсроевским яблоневым садам, другой, дальний конец выводил в прилегающие с севера к Кречетовке луга и поля. Обыкновенно на этом прогоне пастухи собирали стада с окрестных улиц и гнали живность на сочные в летнюю пору пастбища. Прижимаясь к плетням частных домовладений, Ширяев незамеченным подошел к плотному дощатому ограждению детского сада. В один скачок перемахнул забор. Прокравшись к примыкавшей к зданию летней веранде (по военному времени садик «в ночную» не работал) инженер, как кошка, вскарабкался на крышу. А далее уже дело техники — по пожарной лестнице проник на чердак здания. Стараясь не задеть стропила головой, на ощупь подошел к слуховому окну, выходящему напротив его дома. Занял наблюдательную позицию и замер.
Дом тяжелым черным массивом загораживал звездный небосклон. Вдруг в окошке первого этажа вздрогнул всполох свечи, желтый язычок света проследовал к другому оконцу и растворился во тьме. Наверное, некто в ночи не отважился включить электричество в поиске нужной вещи, возможно, даже мяукнувшей кошки, намереваясь взять мурлыку в постель. От такой мысли у Романа Денисовича потеплело на душе.
Но что это? Вдоль черной панорамы дома замелькал еще один малюсенький огонечек. Ширяев сразу сообразил — это светлячок от раскуренной самокрутки или папиросины. Но вот светлячок раздвоился, огненные точки, с минуту побыв рядышком, разошлись в противоположные стороны. Тут, как говорится, и к бабушке не ходи — у дома засада, а точнее, выставлен наблюдательный пост. Задача караульных понятна — он Роман Денисович.
Выходит, дело сделано, можно и уходить от греха куда подальше. Но не таков Ширяев-Арнольд. Проделав цирковые экзерсисы, с чердака опять на землю, обогнув дощатый забор садика, разведчик приблизился вплотную к дому и залег в зарослях кустов смородины, посаженной жильцами вдоль ограды. Лежал так минут с десять.
Но вот патрульные сошлись опять вместе. Вдавившись в землю, инженер напряг свой слух.
— Едрит, твою мать... — начал первый боец. — Васька, мы что, так цельную ночь будем пасти неизвестно кого? Если по-честному... уже надоело околачиваться тут.
— Какого... Петруха взъелся... Думаешь — в карауле веселей... возле цистерн с бензином стоять... Тут хотя бы не сгоришь заживо. Да и никакая б***ь не лезет с контрольным обходом. Хошь стой, хошь лежи...
— Да, это так, Васька. Только вот не пойму, кого караулить заставили... Смотри, темень какая, ничего в трех метрах не видать...
«Здесь ты, парнишка, прав, — подумал Ширяев. — Если бы было надо, враз бы вас, как щенков, передушил. Да только нельзя оставлять следов... Пусть думают себе, что Ширяев ушел, что уже далеко...»
— Братуха, Петька, не болтай громко. А если враг затаился где?.. Вмиг нас из револьвера перещелкает... Помнишь, как сержант из транспортного отдела учил: «Бдительность и еще раз бдительность!..» — и на полном серьезе добавил. — Ты бы лучше, рядовой Якимов, прошерстил картофельные грядки. Может, контрик в борозду уже залег...
— Кто залег, зачем? — протянул недоуменно (видимо, по званию) младший боец.
— Хер знает кто... Да ты иди так, для очистки совести.
— Ну даешь, товарищ ефрейтор... Нашел дурака... Коль надо, сам и ходи огороды проверяй. Я еще не п**данулся ноги ломать. Да и кому тут быть... Кому мы нужны, Василий Батькович?
— Ну, тогда как хошь... Только винтовку сними с предохранителя. Не ровен час, стрелять придется, — миролюбиво заключил Василий.
— Не учи ученого. Смотри, сам не обделайся, товарищ генерал... — засмеялся Петруха.
— Ты, мудак, не умничай тут, — обиделся старший. — Гляди, сам не обосрись, смельчак херов, — и добавил осуждающе, — спички забыл... сопляк...
— Живите, ребятушки, живите, пока я добрый, — тихонечко прошептал Ширяев и, как ночная бабочка, неслышимо упорхнул за забор.



Читатели (348) Добавить отзыв
Глава вычитана 3 июня 2023 г. Читайте и комментируйте господа.
03/06/2023 16:25
<< < 1 > >>
 

Проза: романы, повести, рассказы