Громкие голоса у ворот показывали, что разборки в самом разгаре. Ментам демонстрировали труп Джона и, наверное, доказывали, что все остальное по сравнению с этим - сущие пустяки, можно даже внимания не обращать. Менты, скорее всего, напротив, интересовались именно пустяками и требовали показать им все - в конце концов, не каждый день выпадает такая развлекаловка с разрывами гранат. Кстати, где приземлилось мое первое послание, я и сам не видел, а потому не знал и последствий приземления. Хотя хотелось бы посмотреть. Как и милиции - от их жарких просьб листва на деревьях жухла и сворачивалась в непотребное.
Я сидел, вжавшись спиной в стену и отчаянно пытался сообразить, что же мне делать. Оставаться на балконе было чревато последствиями – осветят фонариками, и могу спорить с кем угодно и на что угодно, с птицей не спутают. Спрыгнуть вниз - так лучше сразу громко и отчетливо позвать их к себе, сообщив заодно все паспортные данные. Ломиться в квартиру через окно, так и не посмотрев, что там - единственный приемлемый вариант, тоже, однако, чреватый последствиями. А ну, как там сидит древняя бабушка с двустволкой на коленях? Жахнет из обоих стволов, и мало мне тогда проку будет из преимущества в возрасте и количеству зарядов в стволе.
Но делать было нечего. Нужно было ломиться внутрь. Однако все не так просто, как кажется. Просто так встать и войти я в данной ситуации не мог. Нужно было настроиться. Психология. Хотя нюансов не скажу, образования не хватает.
Балконная дверь скрипнула, отворяясь. Совершенно неожиданно. Я вздрогнул и насторожился. Спрятал пистолет в тень, но палец, на всякий случай, держал на взводе. Случаи, они, знаете ли, разные бывают.
На балкон и какой-то жалкий кусок сада - а даже и не сада, а листвы деревьев, сквозь которую ничего не могло пробиться, кроме предметов свыше одного килограмма весом, упал прямоугольный пук света. Потом прямоугольник с одной стороны словно крыса погрызла, и из дверного проема выдвинулся кусок лица. А именно - хитрый глаз громадных размеров, обрамленный со всех сторон средней длины волосами. То ли черными, то ли темно-каштановыми, при таком освещении разобрать было невозможно.
Зрелище было занимательным. Я, наверное, выглядел не лучше, но я себя со стороны не видел, а видел забавный глаз. И не смог удержать свои губы в пристойном положении - они расползлись в дурацкой улыбке.
- Ты чего? - спросил голос, принадлежавший глазу.
- Глаз четкий, - проинформировал я.
- А чего тут сидишь? Я за тобой давно наблюдаю. Еще как ты по саду на карачках ползал. Потом, смотрю, на мой балкон полез. Жду-жду, а ты не заходишь. Заходи давай.
Волосатый глаз скрылся. Я, не долго думая, последовал за ним. Раз приглашают - грех не воспользоваться. Только пистолет сзади под рубашку спрятал.
Внутри комнаты царил порядок. Обстановка - вполне ожидаемая после вида розовых занавесочек и пары гераней на подоконнике. Односпальная кровать с белоснежным бельем и, опять же, розовым, но на сей раз более светлым, покрывалом. Пуфики, креслица, ковры, половички. На стенах, кроме ковров - множество фотографий мускулистых и прекрасных, при виде которых у меня тут же развился кошмарный комплекс неполноценности. С моими грязными руками и коленками я даже бледной их тенью не выглядел - растворялся вообще.
Обладательница всего этого хозяйства, равно как и глаза, и многочисленных волос, которые, как оказалось, имели вид прически "каре", стояла передо мной и с веселым любопытством разглядывала мою живописную фигуру. Лет пятнадцать-семнадцать, довольно миловидна, по-детски любопытна, глупа, наивна и непосредственна. Стояла, прости господи, в розовом, опять-таки, халатике, скрестив руки на груди, и улыбалась мне, как родному. Скорее всего, дочка Коновалова.
- Слушай, - сказал я. - А как ты могла меня видеть? У тебя же все время свет в окне горел. И потом, там листва мешает.
Она обошла меня, закрыла дверь на балкон и задернула занавеску. Потом обернулась и объяснила:
- А я тебя из кабинета видела. Там листва не мешает. Хотела уроки делать, зашла, смотрю - кто-то на четвереньках ползет. Мне интересно стало, я и не включала свет. А ты грязный, - она протянула руку и указала на мои колени, с которых, засыхая, обильно отваливалась грязь.
- Ну, - я смущенно пожал плечами, - не по паркету же полз.
- Меня Аня зовут, - она протянула мне руку. Говорю же, непосредственная, как серьга в носу у папуаса.
- А меня - Миша, - я пожал маленькую ладонь. - А почему ты меня впустила?
- Мне интересно стало, - просто объяснила она. - У нас тут скучно, новых людей нет. А ты, если хочешь, можешь сходить в ванную, сполоснуться. - Посмотрела на свою ладошку и сообразила, что и руки у меня не лучше колен. - У меня своя ванная, так что можешь не бояться.
Спасибо. Добрая душа, далеко пойдет. Направленный ее хозяйской рукой, я добрался до ванной комнаты, которая располагалась рядом с кабинетом, сверкала белизной кафеля и голубизной финской сантехники, усугубляя и без того ужасное ощущение, что я - слон в посудной лавке. Но, вымыв руки, я решил, что плевать на приличия. Я в гости, в конце концов, не напрашивался. А потому снял брюки, прополоскал их и крепко выжал. Результат оказался довольно мятым. Перекинув брюки через батарею, я с силой протянул их несколько раз, отчего они стали заметно лучше выглядеть.
Одеваясь, я усмехнулся - ничего себе, заявочка! "Скучно, - говорит, - тут. Новых людей нет". Хорошего же она себе нового знакомца выбрала, который только что пришил папиного охранника. Ну, да ладно. К дочке, собственно, у меня никаких претензий не было, а что до остального, так я не маньяк.
Когда я вышел из ванной, она стояла посреди комнаты и протягивала мне полный бокал - вы не поверите - опять розового.
- Что это? - осторожно спросил я.
- Малиновый ликер с водкой и льдом! - гордо заявила она.
По-моему, начиталась лишнего. По-моему, Чейза. Как это делается в Америке и других Европах. Господи, сделай так, чтобы она не попыталась затащить меня в постель! Я взрослый человек, не имеющий ни одной судимости, и я совсем не хочу открывать этот список со статьи за совращение малолетних, даже если в деле будет стоять большой вопрос - кто кого совратил.
- А-а-а... - протянул я. - Сколько тебе лет?
- Шестнадцать, - она мило тряхнула головой. Мне, собственно, понравилась такая реакция. Ни бесполезной обиды за то, что еще не взрослая, ни дутой гордости за мнимую взрослость. Шестнадцать - и все тут. Возраст, как возраст. Не лучше многих, но далеко и не хуже.
- И откуда у тебя... это? - я принял бокал и отхлебнул. На вкус - нехило.
- Для гостей держу, - весело ответила она.
- И много их у тебя?
- Ты первый, - ее голос прозвучал еще более весело.
Я усмехнулся и, подняв бокал - твое здоровье, Аннушка! - выпил его тремя большими глотками. В желудке приятно запекло.
- Послушай, Аня, - осторожно сказал я, решив смолотить под дурака. – А что у вас тут за хипеш? Менты приехали, сиреной балуются. Прямо ужас прохватывает.
- А ты не знаешь? - вздохнула она разочарованно. - Я-то думала, что это твоих рук дело. Тут кто-то чего-то через забор кинул, и оно взорвалось. Крольчатник - вдребезги. А потом еще и охранника застрелили.
Бедные кролики. Мне было их искренне жаль. Охранника мне тоже было искренне жаль, но не больше, чем ему - меня, когда я был у него на мушке.
- А ты сам-то кто? - почему-то спохватилась она.
- Вор я, - сказал я, с подозрением посмотрев на нее. Линять сразу или немножко выждать? Продаст или не продаст? Черт бы ее побрал с веселым волосатым глазом вместе! Вдруг она с головой вообще не дружит? - Просто вор. Три дня не жрал ни хрена, вот и забрался к вам. Дом богатый, не обидите.
Она придирчиво оглядела меня и вдруг опять растянула губы в улыбке.
- А не очень-то ты похож на вора.
- Хобби у меня такое - маскироваться, - сердито ответил я. - Не люблю, когда у меня на лбу проступает, что я вор. Каждый встречный сразу почки напинать норовит. Воров не любят, почему-то.
Она хотела что-то ответить, но не успела. В дверь постучали. Я покрылся мелкой испариной и заозирался. В основном, в сторону двери на балкон. Но генеральская дочка вцепилась мне в руку и, подтащив обратно к ванной, впихнула туда.
Я уселся на прекрасный финский унитаз своими противными мокрыми брюками и принялся вертеть в руках абсолютно пустой, а потому никчемный бокал. Если этой любительнице ночных гостей взбредет в голову указать на ванную комнату, то мне хана. С пятью патронами в стволе я был обречен на медленное умирание. В таком месте, в такой ситуации мне бы больше подошел "калашников", но этого добра у меня не было. Впрочем, прежде, чем поднимать панику, нужно было дождаться результатов переговоров Анны с визитерами.
Голоса за дверью звучали недолго. Буквально через минуту хозяйка открыла дверь ванной и сообщила:
- Они ушли. Говорят, нашли еще одного охранника. Валялся без сознания около туалета.
- Кошмары какие у вас творятся, - сочувственно заметил я. - Прямо ужас берет. Налей-ка мне еще такого коктейля. Если не жалко.
Она забрала у меня бокал и, покачивая бедрами - еще плосковатыми, девическими, но уже с определенной целью - подошла к своей прикроватной тумбочке и, присев, открыла ее. Выбравшись следом за ней из ванной и встав позади, я заглянул внутрь и присвистнул – хороша заначка! Бутылок десять, фигурных, разноцветных и разномастных, в большинстве своем еще непочатых, стояло там.
- Ого, запасец! - прокомментировал я свой свист. - Слушай, Аня, а много ли у тебя друзей?
- У меня их нету, - просто сказала она.
- Забавно, - сказал я. - Дочка генерала и миллионера в одном лице, и не имеет друзей. Да они к тебе, как мухи к меду, липнуть должны.
- Какие там мухи! - она поднялась, причем оказалось, что в руках у нее два бокала. Один - для меня, второй, получается, для нее, не смотря на несовершеннолетие. Хотя, по большому счету, какая мне разница? Чем бы дитя не тешилось, лишь бы онанизмом на проезжей части не занималось. – Со мной же всюду эти быки ходят. Телохранители. Даже в школу. У кого смелости хватит?
- Тяжелая у тебя жизнь, - посочувствовал я, взяв коктейль и отхлебнув. - Слеза прошибает.
- Зря смеешься, - сказала она, и тоже сделала глоток, причем для дамочки ее размеров весьма солидный. - Папа меня со всех сторон как будто кирпичной стеной огородил. Ни друзей, ни подруг. Я не имею возможности даже погулять выйти за эту чертову стену. После школы и на выходных так и сижу здесь целыми днями. На каникулы, конечно, меня возят на разные курорты, но этого же мало, правда? Папа готовит меня на юриста. Говорит, хочу я этого или не хочу, стану адвокатом или прокурором. Поэтому и не разрешает ни с кем общаться. Я специально плохие отметки получать стала, а он говорит, что мне это не поможет, потому что место в юридическом он мне уже купил. А ты что - думаешь, если бы мне было с кем общаться, я бы тебя к себе впустила?
Черт его знает, дорогая. Я так не думал. Я вообще ничего не думал, потягивая тридцатиградусную - в смысле спирта - живительную влагу, чувствуя, как распрямляются свернувшиеся в пружину нервные окончания, и кайфуя от этих ощущений. Совершенно не ожидал, что натурально посреди боя окажусь в уютной домашней обстановке, да еще и в обществе привлекательной милашки, с которой, правда, нечего было ловить. У меня даже - с удивлением обнаружил - основание черепа болеть перестало.
- А почему у тебя брюки мокрые? - спросила она. - Обмочился от страха?
- Нет. Забыл снять, когда ванну принимал.
- Давай поглажу.
Я поперхнулся и закашлялся. Коктейль попал совсем не в то горло, в которое я его направлял. Сказано это, конечно, было мило и с полнейшей детской непосредственностью, но я как-то не привык, чтобы вот так, сразу, оголяться до трусов перед малознакомой женщиной. Тем более, если та еще и несовершеннолетняя. И дело было не в том, что мне было стыдно - я боялся за неустойчивую женскую психику.
- Да снимай, - подбодрила она. - Что я, мужчин в трусах, что ли, не видела? На пляже их сколько угодно.
Замечание было вполне резонным, но я все же попытался защититься.
- На пляже - плавки. А у меня семейные трусы. Это совсем не то, что у футболистов даже, это хуже. Потому что они в цветочек.
- Ну и что? - удивилась она.
Весьма настойчивая молодая леди. Ну, как ей было отказать? Незаметно припрятав пистолет за валик кресла, я снял штаны и протянул ей, а сам, без спросу налив себе одной водки, устроился в кресле. Впрочем, какая разница? Она разгуливала передо мной в халате, под которым вообще, кажется, ничего не было, и не чувствовала себя при этом ущербной. Почему я должен стесняться? Тем более, что во мне к этому моменту сидело уже верных сто пятьдесят граммов водочного эквивалента.
Хозяйка, похоже, тоже чувствовала давление алкогольных паров на свой головной мозг, потому что все время старалась принять позу поэффектнее. Это у нее неплохо получалось. Будь я фотографом, я бы нащелкал фотографий одна другой соблазнительнее. Но я фотографом не был. И соблазняться не собирался. Причины - смотри выше. Пока, во всяком случае, я уверенно держал себя в руках.
Анна, как оказалось, была девушкой хозяйственной и умелой. С утюгом управлялась на удивление споро, так что брюки мои быстро приняли вполне приличный вид. Теперь в них можно было и на светский раут сходить, кусочек-другой еды украсть.
Кстати, о еде. Я вдруг вспомнил, что не особенно придерживаюсь легенды о себе, как о воре, у которого три дня маковой росинки во рту не было. Поэтому, натянув брюки, решил слегка подправить положение.
- Ну, Аня, - сказал я, - за сердечный прием тебе сердечное спасибо. А теперь, если тебе не жалко, расскажи, как вашу кухню найти. Я, все-таки, кушать хочу.
- Ах, да, - сказала она рассеянно. - Ты же голодный. Только зачем тебе на кухню? По дому милиция ходит. Давай лучше я спущусь и принесу тебе что-нибудь перекусить. Я недолго.
Встала и ушла. Бедрами при этом виляла еще сильней, чем раньше. Ну, очень хочет затащить меня в постель. Наверное, на перекурах во время перемен наслушалась наполовину выдуманных откровений своих одноклассниц, на которые они так щедры, когда уединяются, пусть даже и в женском туалете, и теперь страстно желала потерять девственность. С первым попавшимся мужиком. Только я не совсем понимал, при чем здесь я. Вокруг была куча куда более мускулистых охранников как раз того типа, который ей, судя по многочисленным фотографиям, развешанным по стенам, так нравился. Или дело в романтике? В возможности рассказать, что переспала с мужиком, влезшим к ней через балкон, чем, наверное, мало кто из подруг мог похвастаться? Очень может быть.
Я встал и на всякий случай направился на привычное место - в ванную. Кто знает, может, генералу или многочисленным типам из охраны придет в голову счастливая мысль проверить комнату дочери в ее отсутствие. Конечно, могут возникнуть сложности, если они внезапно захотят в туалет и вдруг обнаружат, что он заперт изнутри, а генеральскую дочь в это самое время задерживает внизу многочисленная прислуга. Но о таком варианте я старался попросту не думать, устроился на почти родном унитазе и отхлебнул из бокала. На сей раз в нем кое-что еще оставалось, а значит, он не был бесполезен.
Путь на кухню - или куда там? - и обратно занял у Анюты минут десять. Я, честно говоря, заколебался сидеть на унитазе, тем более, что водка закончилась, а выйти и пополнить ее запасы я не решался. Во-первых, конспирация, так конспирация, а во-вторых, у меня уже начала смазываться картинка перед глазами и я чувствовал, что, приняв еще порцию без закуски, окосею. Но мне предстояло провернуть в этом доме тонкую операцию, а они, насколько я знал, по пьяной лавочке не проворачиваются.
Дверь наконец хлопнула, раздались два шага, потом все стихло. Я встал с унитаза и осторожно выглянул наружу. Там действительно стояла Анна и непонятливо вертела из стороны в сторону головой. Я вышел к ней, и она улыбнулась.
- А я тебя потеряла. Вот, - и протянула мне поднос, на котором дымилась громадная тарель картофельного пюре и штук с десяток котлет.
- Запивать, думаю, будем коктейлями?
- Да я бы, собственно, не отказался, - осторожно сказал я. - Но работа прежде всего. Я, видишь ли, все-таки вор...
- Ты же говорил, что тебе только еду надо? - удивилась она.
- Стоило из-за одной жратвы столько нервов тратить, - недовольно буркнул я. - Мне же с этого визита и навар какой-никакой поиметь надо.
- А-а, поняла, - кивнула она, прошла к своей кровати и поставила на тумбочку поднос. Потом открыла дверцу, достала бутылку "Абсолюта" и поставила рядом. - Я знаю, куда тебе надо. Давай выпьем, покушаем, я тебе расскажу, как туда добраться, и ты пойдешь.
Я подумал и кивнул. Гулять - так гулять. В самом деле, что я теряю? Ну, выпью еще граммов сто-двести, так ведь под царскую закуску. И действительно смогу выведать у моей хозяйки, как мне кратчайшим путем добраться до ее папаши.
Она закрыла дверь, я вытащил тумбочку и поставил ее перед кроватью. Совершенная идиллия во французском стиле. Он и Она сидят на кровати, выпивают и закусывают. Правда, и у Него, и у Нее совершенно определенные интересы, к любви никакого отношения не имеющие.
Через полчаса такой идиллии она своего почти добилась. Не смотря на всю мою стойкость и многочисленные обещания самому себе никаких сексуальных поползновений в отношении Анны не предпринимать, я оказался поверженным на обе лопатки, причем уже без рубашки. Впрочем, свое себе обещание я сдержал: с моей стороны ни намеков не было, ни действий. Всю инициативу взяла в свои маленькие ловкие ручки хозяйка.
Еще через полчаса мы лежали в постели в совершенной темноте и в не менее полном неглиже, и она, расслабленно прижимаясь ко мне, медленно вещала:
- Комната отца находится на третьем этаже, в Западной смотровой башне. У него там и кабинет, и спальня. Кабинет наверху, над спальней. Туда поднимаются по лестнице. В нем штук пять сейфов, но тебе нужен только один - золотистого цвета, размером с холодильник. Там деньги, драгоценности и ценные бумаги. Унесешь - тебе до конца жизни хватит, и детям твоим останется, и внукам. У тебя отмычки-то есть?
- Конечно, - соврал я, рассеянно дернув головой.
- Если не сможешь открыть, то запомни: ключи отец хранит в портфеле, а портфель - в спальне, под диваном, на котором спит. Только спит он чутко, так что доставать ключи небезопасно - может проснуться, а у него всегда при себе пистолет.
Электронные часы показывали два с небольшим часа ночи. Насильницу я слушал рассеянно, в пол-уха, особенно после того, как она открыла мне местонахождение своего родителя. Меня больше занимали собственные рассуждения. С одной стороны, сексом я занимался регулярно, перерывов больше месяца не допускал, в случае чего пользовался услугами служб спасения под вывеской фирм досуга. С другой - я только что сделал девушку женщиной, к тому же впервые в жизни и совершенно неожиданно для себя. А она еще и несовершеннолетняя. Но странно: раскаяния я не чувствовал, а к хрупкому, по-девичьи угловатому телу, прижавшемуся ко мне, в душе была сплошная нежность, кое-где переходящая даже в жалость. Старею, что ли? Сентиментальным делаюсь...
Я резко сел на кровати.
- Пойду я. Потехе, говорят, час, а делу - два часа ночи.
- Ты вернешься? - спросила она.
- Зачем? - удивился я. - Мне после тикать надо будет быстрей, чем кролики крольчат делают. Попадаться я не хочу.
- Возвращайся, - попросила она. - Тебя же в моей комнате искать никто не будет.
Это было логично. И я согласился.
Одевшись в полной темноте, без опаски вынув из-под валика пистолет и засунув его за пояс, я вышел в коридор. Милиции не было. Сколько ей можно суетиться из-за одного трупа да парочки разорвавшихся гранат? Но я все равно старался не шуметь. В этом доме и без милиции хватало церберов, попадаться на глаза которым было опасно для здоровья.
В лабиринтах громадного строения можно было заблудиться, как нефиг делать. Коридоры, коридоры. Дверь - налево, дверь - направо. Так что западную смотровую башню, о которой с такой легкостью сказала Анна, я в конце концов почти отчаялся найти. К тому же ориентироваться по сторонам света здесь было невозможно - компас я, по недомыслию, из дома не захватил, ну, просто подумать не мог, что он может мне понадобиться в поисках генерала, а различные бойскаутские приметы, типа той, что мох растет с северной стороны, а все остальное – с южной, здесь не действовали.
Я шел, громко скрипя зубами и думая о том, что, наверное, таки хана. Заблужусь и помру - с голоду либо от одиночества. Но все мои страхи развеялись, стоило мне выйти в центральную залу.
Она была огромна и светла. Она была сердцем этого дома. Именно от нее в разные стороны расходились многочисленными вены и артерии коридоров и коридорчиков. Зала была опоясана террасами бельэтажей, которые соединялись шикарной мраморной лестницей, начинавшейся примерно в центре гигантского помещения. Все это вместе весьма напоминало театр. Были даже актеры - те самые ахалтекинцы, расположившиеся сейчас у камина возле входа. В камине жарко пылал огонь и - гадом буду! - жарилось мясо на вертеле. Почти Шекспир. Единственное, что нарушало это впечатление, были телевизор с видеомагнитофоном, показывавшие почитателям жаренного мяса что-то из серии "Ки-я!!!". Среди телезрителей я приметил и одного с забинтованной головой. Размер ботинок - единственное из его экипировки, что мне запомнилось - я не разглядел, далековато было, но очень надеялся, что это вырубленный мной давеча на кирпичной дорожке парень. Кровник, почти родственник. Как-то даже на душе легче стало от осознания этого.
Ахалтекинцы были увлечены, но не настолько, чтобы я без опаски, как свой среди своих, поперся искать Западную смотровую башню. Человеком я был осторожным, а потому минут несколько простоял в черном проеме коридора, прижавшись к стене и соображая, куда же мне двинуться, чтобы попасть на прием к генералу, не попав при этом в поле зрения его церберов. Бегать туда-сюда, пробивая все смотровые башни подряд на предмет наличия в них Коновалова мне почему-то не хотелось, и я принялся-таки вычислять, где в этом доме находится запад.
Было трудно. Было невероятно трудно. Запад оказался вещью невероятно скользкой и от моих цепких мыслей постоянно убегал в неизвестном направлении. До тех самых пор, пока я не вспомнил, что не так давно поимел счастливую минуту наблюдения остатков солнечного заката. Сообразив, с какой стороны заходило солнце, я принялся корректировать его путь относительно моего маршрута в этом доме. Получилось неплохо. Исходя из результатов размышления, путь мой лежал налево и вверх. И как раз в этом направлении вилась фигурная лестница. Надо полагать, ведшая как раз туда, куда мне было нужно.
Перекрестившись сверху вниз и слева направо, хотя, собственно, был атеистом, я рванул вверх по лестнице. Ахалтекинцы меня не заметили - уткнулись в экран и изучали приемы ближнего боя нижними конечностями. Профессиональная необходимость, надо полагать.
Проскочив наверх, я сбросил скорость и дальше пошел уже нормальным шагом. Неслышный, как привидение - мягкие подошвы кроссовок способствовали. Это-то меня и выручило, когда я нырнул за угол на очередном зигзаге.
В небольшом и неярко освещенном утолщении сидели двое. Из той же породы, что и ребята внизу. Играли в карты. Или в шахматы. Во всяком случае, не в домино, потому что игра протекала совершенно бесшумно.
Я отпрянул назад. Заметили или нет? Наверняка это и есть Западная смотровая башня, место проживания генерала Коновалова. Кого еще в этом доме, и без того охраняемом со всех сторон, могли сторожить индивидуально еще и по ночам? Однако, у генерала была мания преследования.
- Слышь, Паха, там что-то писанулось, - раздался приглушенный голос. Заметили.
- Где?
- Да, кажись, за углом кто-то есть.
- Кто там может быть? Ты что, дозу принял? В дом даже мышь не проползет. Если бы это были свои, они бы тоже прятаться не стали. Сиди.
- Значит, кто-то чужой. Фигня-то какая сегодня приключилась, а? То-то и оно. Схожу, посмотрю.
- Ну, иди, если тебе на месте не сидится. Я ничего не слышал и идти никуда не собираюсь. Мне и тут неплохо. Успокоишься, приходи, доиграем.
Послышался звук отодвигаемого кресла и шаги. Я вжался в стену у самого угла. Если этот любопытный все сделает по правилам и появится в поле моего зрения, держась у противоположной стены, будет хреново. Придется шуметь. Стрелять я не собирался, но прыгать, чтобы достать его, будет нужно. А второй вполне успеет среагировать на шум.
Однако ахалтекинец сглупил. То ли его успокоили слова напарника, то ли он от рождения соображалкой не пользовался, но нарисовался он аккурат перед моими глазами. Мне оставалось только взять его за отвороты пиджака, притянуть к себе и стукнуть лбом в переносицу. Что я, собственно, и проделал.
Любопытный молча испачкался кровью из собственного носа и, следуя совету напарника, успокоился. Однако идти доигрывать не захотел. Эстафету пришлось перенимать мне. Уложив бесчувственное тело, нежно и аккуратно, у стены, я высунул глаз и кончик носа из-за угла.
Спокойный ахалтекинец вел себя в отсутствие напарника совершенно беспокойно. Перетасовывал карты, отбирая себе козырь, а сопернику - шваль. Игра, очевидно, шла на деньги.
Я неслышно выскользнул из тьмы, подкрался к нечестному картежнику и тюкнул его рукояткой пистолета в основание черепа. Меня били, а мне что, нельзя, что ли? Ахалтекинец рухнул грудью на стол и выронил из рукава карту. Туз червей. Я прищелкнул пальцами – хорошее предзнаменование.
Вернувшись к любопытному, я обыскал его и забрал оружие. Куда более привычный для меня, хотя и совершенно беспонтовый пистолет Макарова. У второго охранника тоже ничего не было, кроме ПМ. Я забрал обойму, оставив ему корпус - пусть пользуется на здоровье. Жалко, что ли?
Ткнувшись в дверь генеральской спальни, я чуть не вышиб плечо, обиделся и тихо выругался матом. Совсем охренел, старый хрыч. Развел тут целый табун телохранителей, огородился противотанковым забором, да еще и на ключ на ночь запирается. Где это видано, где это слыхано.
Замок, впрочем, оказался простеньким. В отличие от двери, которая была сделана из дуба, массивная, под старину. А замок - игрушечный, декоративный. Язычок на пружинке, легко отжимается. Я и отжал.
В окно генеральской спальни светила луна. Ее бледный, мертвенный свет придавал всем предметам призрачный вид, отчего в комнатке было жутковато находиться. Особенно после того, как я прикрыл за собой дверь и доступ, и без того необильный, света извне вовсе прекратился.
Голова генерала, единственная неприкрытая одеялом часть тела, тоже имела весьма призрачный вид. Даже покойницкий. Стало жутко. Я передернул плечами, но делать было нечего. Я явился сюда для беседы, и беседа состоится.
Решительно шагнув вперед, я вдруг заметил, что глаза у Коновалова открыты. Белки смутно виднелись во тьме и, судя по их местоположению, смотрел генерал прямо на меня.
- Ой, ну только не надо глупостей, - попросил я и показал ему "смит и вессон". Револьвер имел сталистую окраску и, как я надеялся, при лунном свете был хорошо виден.
Наверное, в своих предположениях я не ошибся. Во всяком случае, рука генерала, начавшая было копошение под одеялом, успокоилась. Я подошел к нему и присел на краешек кровати. Натурально, Коновалов смотрел на меня.
- У тебя тут, говорят, где-то пистолетик завалялся. Одолжи поматериться.
- Ты кто? - прохрипел суперавиатор весьма еще сонным голосом.
- Я - твоя психически больная совесть. Я - ложка говна, попавшая в твою бочку меда, чтобы превратить ее в бочку, извини, опять-таки, говна. Я - доктор, неудосужившийся вовремя сделать аборт твоей матери, если ты у нее единственный сын. Достаточно? Где пистолет?
- А чего тебе здесь надо?
- Пакости пришел тебе делать, - честно сказал я. - Ты что, бананы в ушах носишь, не слышишь, о чем я тебя спрашиваю? Пистолет куда заныкал, испытатель презервативов?
Он подумал, стоит ли ему доверять мне столь важную тайну, но, почувствовав, как ствол "смита с вессоном" ненавязчиво тыкается ему в зубы, стараясь проникнуть еще дальше - в рот и носоглотку - решил, что стоит. Выплюнул ствол и сообщил:
- Да под подушкой он.
Я навалился на него всем телом, прижав предплечьем горло на тот случай, если ему вдруг вздумается возмутиться. Левой рукой залез под подушку и вынул оттуда пистолет. Смешной такой. Браунинг калибра 6.35. Кажется, "Бэби". У меня такой был. Если в упор, то еще куда ни шло, а с десяти метров и муха бронебойной кажется. Но все равно я сунул пистолет в карман. Как-никак, оружие. Стреляет. Мне было как-то спокойнее, когда я мог один позволить себе такую роскошь.
- В принципе, у меня к тебе только один вопрос, - сказал я, выпрямившись. - Больше ничего, хоть с этого можно и посмеяться. Чем быстрее ты на мой вопрос ответишь, тем быстрее я тебя покину.
- Какой, на хрен, вопрос?
Грубость генерала была вполне понятна. Я бы тоже забыл о вежливости, кабы меня разбудили посреди ночи, да еще и пистолетом в зубах поковырялись.
- Вопрос, на хрен, такой, - сказал я. - Где Леонид Сергеевич?
- Какой, на хрен, Леонид?
Слово начало приедаться. Понимаю, нервы, понимаю, в тему, но не все же время. Кому-то надо было завязывать с такой традицией, и я решил показать пример, сложив свою фразу в образец вежливости:
- Это, извиняюсь, адвокат. Работает, извиняюсь, на Пипуса. Если ты, дефективный, скажешь, что не знаешь Пипуса, я, вот крест на пузо, отстрелю тебе пиписку и в коридор ее выкину - пусть народ поулыбается.
- Знаю я Пипуса, - огрызнулся он. - Ну и что? При чем здесь его адвокат?
- Его твои люди вчера утром из моей машины на семидесятом километре сперли. Просекаешь? Это были твои люди, не отпирайся. И я хочу узнать, куда они его заныкали.
- Они ныкали, у них и спроси.
Я разозлился и стукнул ему стволом по лбу. Но, по-моему, промазал. Генерал испытал боль гораздо большую, чем я хотел ему причинить, пискнул что-то обидное и вошкотнулся под одеялом.
- Но-но! - грозно сказал я. - Не надо истерик. Я ведь могу и обидеться. Вот возьму и уйду. Кому тогда байки травить будешь? В общем, колись.
Генарал мукнул, хрюкнул и раскололся, как кокосовый орех.
- Никуда они его не ныкали. Куда они могли его заныкать? Домой отвезли и там оставили.
- Серьезно? - удивился я. - Он же убежит!
- Никуда он не денется с подводной лодки, - тоскливо вздохнул генерал. - Не сможет он убежать. Не получится у него ничего.
- Ага, - сказал я, соображая, что его либо заперли, либо стерегут.
В любом случае мне нужен был адрес адвоката. Потому что я не мог ждать утра, оставив здесь генерала, который в любой момент может поднять на ноги своих людей. Тогда он испортит мне всю малину, а я этого не хотел.
- Все? - сварливо спросил Коновалов. - Или еще что?
- Адрес.
- Сам должен знать, - нахамил он, но, увидев, что мое лицо помрачнело и стало куда темнее ночи, поспешил исправить произведенное впечатление в лучшую сторону. - Заводская, восемнадцать. Квартиру не помню, но там внизу, около лифта, указатель жильцов.
- А я фамилии не знаю, - окончательно опозорился я.
- Даже так? - удивился авиатор. - Сутягин его фамилия. Как раз для адвоката.
- Ну да, - согласился я и тюкнул его рукояткой пистолета по лбу. Неожиданно для него да, собственно, и для самого себя тоже. Но надо же было что-то делать, чтобы на время заткнуть ему рот и лишить возможности сопротивляться.
Разорвав простыню на полосы шириной сантиметров в десять, я спеленал генерала, как малого ребенка, по рукам и ногам. Потом скатал кляп и заткнул ему рот. Потом вышел в коридор и принялся за охранников. С шулером проблем не было. Пока я сращивал его со столом и стулом, у него так и не возникло желания прийти в себя и полюбопытствовать - а чего это я такого интересного делаю. А вот любопытный, когда я, закончив возиться с его ногами, принялся за руки, открыл мутные глаза, вытаращил их до неприличия далеко и распахнул рот, во весь голос собираясь опротестовать мои действия. Но я его доводов слушать не стал, хлопнул по ушам, и он вернулся в небытие.
Покончив с этим малоприятным, но совершенно необходимым занятием, я встал и облегченно вздохнул. Первую часть своей дорогостоящей работы я выполнил. И тешил себя надеждой, что заслужил оценку "пять", поскольку сам вышел практически сухим из воды - без единой царапины, в отличие от утренней эпопеи. Что называется, так держать.
В кабинет генерала, вопреки совету Анюты, я подниматься не стал. Просто цель моего визита несколько отличалась от той версии, что я предложил вниманию несовершеннолетней насильницы. И я этой цели достиг. Хотя, конечно, заманчиво было бы обеспечить безбедную жизнь себе, детям и внукам, и будь я на пять-десять лет помоложе, непременно воспользовался бы такой возможностью заработать. Но сейчас я, почему-то, стал брезгливее относиться к деньгам. Маразм, наверное.
Отмеряя пройденный ранее путь в обратном направлении, я размышлял о порядках, царивших в этом доме. Странные они какие-то. На втором этаже, в комнате, куда я направляюсь, меня ждет шестнадцатилетняя девица, дочь хозяина дома, не так давно давшая мне стопроцентную наводку на своего отца, чуть ранее соблазнившая меня и еще чуть ранее - принявшая на грудь солидную дозу водки. В смотровой башне, откуда я шел, покоился ее папаша, человек с положением, обладатель солидного капитала и нехилого самомнения. Но, как мне показалось, жестоко затравленный жизнью - иначе как объяснить все эти ограды, охрану, пистолеты под подушкой, драконовские законы, выдуманные им для своей дочери. Не знаю, может быть, я не прав, но мне кажется, что все диктаторы - и прошлые, и нынешние - становятся диктаторами не от хорошей жизни. Над ними действительно болтается дамоклов меч, оттого они и пытаются всеми доступными методами убрать от себя опасность, оградиться от нее. Что здесь первично, а что вторично - вопрос, разбираться в котором на данном жизненном этапе я не собирался. Может быть, попозже.
Когда я открыл дверь спальни генеральской дочки, она не спала. Встретила меня возбужденным шепотом:
- Ну, как? Все получилось?
- Как задумывал, - честно ответил я, шагнув в комнату.
- Деньги взял?
- Конечно. И уже перевел на депозит, - что это такое, я не знал, но и она - вряд ли. А слово красивое, что ему зря пропадать.
- Ну, - позвала она, - иди сюда.
Это, собственно, и был самый пикантный момент нашей беседы. Я знал, что она это скажет, и теперь мне надо было как-то объяснить ей, что не могу задерживаться. Но говорить об адвокате не хотелось, а что-то другое не придумывалось. Да и, честно говоря, я побаивался, что экстравагантная девица, уязвленная в своих лучших чувствах, выкинет что-нибудь нехорошее. Какой-нибудь номер, после которого у меня останется одна дорога в жизни - на кладбище. Она, конечно, до сих пор держалась молодцом по отношению ко мне (секс не в счет), и вообще была девушка симпатичная, но уж больно нетрадиционным было ее поведение.
И тем не менее я рискнул.
- По секрету скажу, Аня. Ты только никому больше не говори. Мне надо бежать отсюда. И чем быстрее, тем лучше.
- Куда? - удивилась она. - Мы же разобрались со всем. Тебя до утра никто в моей комнате искать не будет. Да и днем тоже. Ты даже, если захочешь, можешь пожить здесь какое-то время. Ты мне понравился.
Я подавился собственным языком. Спасибо, конечно, на добром слове, меня еще никогда так высоко не ценили, но я, право, смущаюсь...
- Я бы с толстым удовольствием, Анечка. Но надо бежать. Я же не знал, что там у твоего отца за сокровища хранятся.
- Ах, ты об этом, - поняла она. - Тогда конечно.
Все-таки молодец девчонка. Я расслабленно улыбнулся. Но после следующей ее фразы улыбка с моего лица сползла, словно вовсе не бывала.
- Но на полчаса-то можешь остаться? Всего полчаса, за это время ведь ничего не изменится.
Ах, герой-любовник! Педофил несчастный! Но полчаса ведь действительно ничего не изменят? Я вздохнул и принялся раздеваться, чувствуя, как тяжело звенит моя начиненная арсеналом одежда.
- Что там? - спросила моя малолетняя насильница.
- Ключи от сейфа, - соврал я. - Только полчаса, не больше.