Пропавшая выставка.

ПРОПАВШАЯ ВЫСТАВКА.

Не знаю, почему именно это мне все время приходило в голову, вспоминалось и вспоминалось, как наваждение, как паранойя. Снова и снова перед глазами вставали пустые стены. Там, где были мои картины, не было теперь ничего.
Картин не было. Все было. Все. Абсолютно все! И гостиница стояла, как ни в чем не бывало, и секретарь в мейн офисе сидела – все та же Катя. И даже господин Расмусен – главный управляющий гостиницы Олимпик Пента хоутель, Ренессанс в простонародье – ну все было на своих местах. Зал «Одесса», располагавшийся под нулевым этажом, под холлом и рецепшеном, рядом с несколькими бутиками и магазинчиками сувениров,
тоже все так же широко открывал двери для презентаций и банкетов. Все и все были на своих местах. Стены с теми же гвоздями, или крюками, жалкие стены вечно закрытого зальчика были украшены какими–то, тоже жалкими, работенками под стеклом. То ли акварели, то ли просто постеры. А мои роскошные холсты, над которыми я корпела годами, вылизывая кусок за кусочком, сантиметр за сантиметром, подготавливая триумф моей славы, моей талантливости, моей гениальности, копя работы для звездного часа моей карьеры живописца – все они исчезли. Драгоценные холсты, покрытые драгоценной живописью гения… Где каждый слой краски, каждый мазок были замешаны на поте и крови… нет, крови все-таки нет, а потом был полит обильно. Я вспомнила, как в рваной ночнушке сидела в своем уголочке, нанося все новые и новые слои полупрозрачных красок, ломая глаза, всматриваясь в натуру, или представляя себе, как все этом могло бы выглядеть в реальности. Я даже название придумала себе, направлению в живописи – реинкарнейшн волд. То есть мир, куда переселяются души реальных предметов и цветов.
Натюрморты с кружевами, с цветами, с маленькими фигурками людей, радостно разгуливающими среди огромных цветов и растений, плодов и ягод, чашек и ваз.
Сердце обрывалось. Я с тоской смотрела на стены. Где же они?
У входа меня ждала журналистка. Она хотела… Что она хотела – было уже не важно. Единственное, что было теперь важным – найти мои картины.
Я бросилась в главный офис.
- Куда делиcь они?
- Вас слишком долго не было. Разве не вы их сами и увезли?
- Что?
- Их сняли.
- А почему мне не позвонили?
- А сами вы почему не позвонили?
- Так я же думала что тут все висит. Все было нормально, если вы решили снять картины – почему бы не позвонить хозяину. У вас ведь есть все мои координаты. Когда вешать нужно было – машины прислали за картинами, а когда пропали, - так позвонить не могли?
- Я ничего не знаю.
В холле ко мне подошла журналистка, что–то непрерывно злобно и неприятно мне выговаривая. Мне было все равно. Картин не было. Какая теперь журналистка. Жизнь кончена. Столько лет пропало даром. Не судится же теперь с гостиницей. У меня и договор без гарантии сохранности. Повесила на свой страх и риск. А они взяли и разворовали.
Я шла вдоль проспекта, мимо неслись машины, я шла не разбирая дороги, не запахивая шубку, не надевая шапки. Длинный шарф волочился за мной по снегу. Ветер поднимал широкий подол и развевал его, пропуская холодный воздух мне под одежду. Ну и пусть, заболею и умру. Зачем мне жить, когда нет моих картин. Я только лет их делала, рисовала, корпела ночами, столько ни одна пьянь из современных художников даже пернуть так не может, не то что мазнуть. Это техника старых мастеров. Это труд дней и ночей, это беспрерывная жопа.
Я шла и шла, до метро было далеко. Да мне и не хотелось в метро. Мне хотелось раздеться до гола выть и орать во весь голос, бежать босиком по снегу, чтобы хоть кто-то, хотя бы даже и милиция, обратила внимание на мою боль. Но всем было все равно. Да и я тогда еще не дошла до такого состояния, когда…

Сколько это уже продолжалось? Год? Два? С чего все началось?
С дачи?
Мусорное ведро у крыльца. Мы уезжали, оставляя его не выпотрошенным. Приезжала я – его содержимое было все вывернуто и разбросано по земле. Я собирала все, потом выбрасывала. Потом мы снова уезжали – дача была недалеко –я люблю ездить… тогда любила…
Мусорное ведро снова оказывалось выпотрошенным. Странно. Я молчала, тогда никому ничего не сказала, но подозрение закрадывалось мне в душу. Радостное подозрение… Глупая… Я радовалась, что привлекла внимание…
Да и к кому я должна была идти с мусорным ведром?!
Даже не знаю, откуда взялась эта догадка. Я не шпион, не работник спец органов, не имею отношение ни к чему подобному… Но живительная уверенность, что мной заинтересовались спец службы – проникла в мой мозг.
Да, конечно, можно было предположить, что это ежики приходят и опоражнивают ведро. Опрокидывают его и разбрасывают содержимое в поисках пищи.


Ежики.
Совсем недавно я со своим доберманом сидела ночью на крыльце этой само дачи и ждала, когда он убежит. Моя доберманиха обожает охотится на ежиков. Она лаяла и лаяла в ночи, пока я не открыла... ха нет, не так, я не вышла сама. Писать захотелось. Я вышла, и она выскочила за мной. И тут же кинулась в траву. Подпрыгивая от радости от встречи с безобидным животным, она схватила его и положила у меня перед глазами, на дорожку. Я крикнула ей – не тронь, ежик.
Спать не хотелось. Начинал брезжить рассвет. Серело. Наверное, было три часа утра. Тишина. Я села на ступеньки крыльца и замерла, ожидая движения ежика. Собака уселась рядом со мной, на крыльце. Мы не сводили газ с ежика, а он лежал на дорожке колючим клубочком. А мы не торопились.
Клубочек побежал. И когда он уже совсем хотел завернуть, следуя дорожке – собака не выдержала, и кинулась к нему, чтобы остановить зверюгу, и не дать уйти этой смешной добыче. Она снова схватила его пастью и принесла на крыльцо. Ежик шипел и пыхтел как паровозик, возмущенно и устрашающе.
Я взяла его курткой, валявшейся тут же на крыльце. Ежик угрожающе зутухтел и растопырил лапки. Когтики тоже растопырил.
- Ну и распальцовка. Блатной ежик тебе попался. Придется отпустить, - рассмеялась я.
Доберманиха моя безумствовала рядом.
На следующую ночь собака моя принесла двоих игольчатых прямо из под крыльца.
- Н и ежик, уже братву привел.
Ежики ходили каждый день. Лето было теплым. Их не смущало даже то, что собака таскала их в зубах. Видно помойка была вкусной. Псина лопала плохо и в траву летели собачьи корма, вареная курица и рис.

Способны ли колючие звери перевернуть ведро, где нет ничего съедобного.
Если не ежики, значит и не собаки сторожа - там не было ничего, что можно было сгрызть.
Значит кто-то регулярно опрокидывал ведро у крыльца.
Кто и зачем?
Вряд ли это делалось для того, чтобы реально узнать что там и вычислить что я ем и куда что выбрасываю.
Скорее всего все это делалось для демонстрации.
«Ты под наблюдением».
И это были только первые шаги. Чтобы мне стало страшновато. Из раза – в раз - опрокинутое ведро. Да, реально это не осталось незамеченным. Правда тогда я промолчала и никому ничего не сказала. А что сказать? «За нами следят». Неизвестно кто и неизвестно зачем.

Это все началось после Белграда?
Я вспомнила как летела из блокадного Белграда, и рядом со мной сидел любезнейший и слащавеший серб, или он выдавал себя за серба, не знаю. Я отвернулась в иллюминатор. Я не хотела с ним разговаривать. Я страшно устала за месяц белградской выставки. Постоянный недосып, постоянные ночные разговоры, постоянное напряжение. Когда же мне подсыпали этой гадости? И кто? Сестра? В Белграде? Или в самолете, как раз этот серб. Кто подсыпал мне этот наркотик? Кто? И зачем?
Нет, это началось еще до Белграда. Началось все тогда, когда я сделала картины о принцессе Диане. Да! Я сразу же заметила слежку. Они не очень и стались скрыть ее. Проверяют. Но что? Что во мне проверять-то?
Роилась там, где живу. Даже учителя и то школьные тут же, на даче рядом огороды свои сажают. До сих пор за хлебом посылают, когда в магазин деревенский езжу.
Учителя!
Мне вспомнилось вдруг, что муж нашей исторички кгбешник. Вот кто проверял мои мусорные ведра! Каждый раз когда я приезжала на дачу, после продажи моих картин Аль Файеду, я находила чужие отпечатки на глинистой дорожке, размокшей под дождем. И перевернутая корзина с мусором. Ну кому нужно копаться в моем мусоре? А когда все снова собирала, то нашла сигарету. Уж курить у нас никто… только племянница…и то она курит женские, какую то хрень...длинные и тонкие… И потом, совсем недалеко, в лесу, тут же буквально в сотне метрах от моего участка, на тонком речном песочке я видела те же следы, и окурки тех же сигарет.
И маленькие сосновые шишки. Шишки. Странно, а шишки-то тут при чем? Не важно, шишки в лесу повсюду, и тут их было не больше чем везде. Ах да, я ходила в лес за шишками для самовара. Отключили электричество, и моя плита и чайник не включались. А так хотелось попить чая. Тогда еще у меня не было собаки, и мне не нужно было заботиться о том, чем ее кормить, как мне сварить кашу, и чем ее накормить, в случае если электричество отключат. Теперь все сложнее. Теперь у меня есть собака. Собака, которая не будет питаться печеньицем. Да! У меня есть доберманиха и ни одни кэгэбэшник так просто не подойдет к моему дому и не нальет своих наркотиков мне в чай. Но это уже было позже.
Это было еще позже. Началось все с картин о принцессе Диане.

Еще давно, черти сколько лет назад, после того, как меня выгнали из института, то ли за сионизм, то за антисемитизм, я дала себе слово – никогда не влезать ни во что, окрашенное политикой. Никогда. А что вы смеетесь то? Думаете эти два легко различить? Ну так получилось. Что была влюблена в профессора антисемита, а сама я вроде как против фашизма. Потому до сих пор не пойму по какой именно линии меня выгнали. В глубине души я уверена, что антисемитизм - официальная версия. Ведь вот же, профессор так и профессорствовал еще долгие годы, пока смерть не разлучила их. Его и институт. А меня выгнали….

И вот. Погибла принцесса. И я влезла. А что мне было делать? Художник – неудачник, отчаявшийся и готовый на все ради того, чтобы засветиться. На самом деле, слава меня мало волновала. Семья важнее. А семья моя жила... короче…- я пошла на все, чтобы пристроить свою семью в более человеческие условия. И либо сменить поле деятельности – живопись к тому моменту мне жутко надоела. А быть неудачником – и того больше.

На мою первую выставку никто не пришел. Ничего смешного. Это так банально. К тому же я не художник и не знала что это обычное дело.
Я - недоучившийся историк. Хотя и историком я тоже себя не считаю. Не важно, я думаю, из меня получился бы неплохой экономист, или врач, хотя в 9 классе я мечтала стать физиком ядерщиком – практиком. Механиком. Да, фигня все это, не буду уходить от темы.

Я шла, продуваемая морозным январским ветром. Оглянувшись, я сразу поняла, что двое парней идут за мной. Но они были не одни. Несколько машин, как можно медленнее, то обгоняя то снова возвращаясь, ехали рядом, преследуя меня. Обычная техника шпионских штучек. Я научилась их видеть даже тогда, когда уже не видела ничего. А сейчас от слез и холода я не видела почти ничего. Но ненависть не слепнет от слез. А этих я ненавидела всей душой. Как же ненавидела я их!
Когда же это началось? Ах да, это началось сразу же, после того, как семь моих политических натюрмортов уехали в Лондон. Тогда я еще не подозревала в пучину чего я опускаюсь все ниже и ниже. Я была рада, я была счастлива так по легкому сбагрить эти работы. Да еще с надеждой на выставку! И на какую выставку! В Лондоне! Под скандал убийства принцессы, и под скандал обвинения в убийстве королевы! О, на двух этих головах я буду продавать все свои картины по миллиону, как минимум. Стану сразу самым известным художником этого столетия, я стану богатой, и наконец, я смогу купить квартиру для своей семьи, ну и машину. Смогу бросить пару любовников, и стать маленькой толстенькой старушкой, ходить как оборванка, и не напрягаться по поводу диеты, не напрягаться по поводу бесконечного рисования этих дурацких веселых картинок. День и ночь с перерывами на часовую пробежку два раза в день.
Никто не хотел брать эти картинки. Я сделала одну, и фотографию картины рассылала по галереям и коллекционерам. Потом следующую. Выслала фотографии даже королеве.
Все было бестолку.
Одна галерея мне даже так и ответила – да кому нужна Диана - ее даже на родине не вспоминают. Всем наплевать почему и как она погибла. А вы картины…
Короче, к лету я уже отчаялась. Я закончила последнюю, седьмую и уже по последнему, решила на своем ломаном английском написать обвинительное письмо против королевы. А что – обвинять так обвинять, и не только картинками. Я написала по всем лондонским газетам. И приложила фотографии картин. Я написала и Фаеду, в Харродс, но оттуда мне пришло письмо-отписка - от девочки секретаря, что мол вас так много всех, и все вы зачем-то сюда пишите, и что вы хотите все, нам и невдомек, и просим вас, не фига писать, но за письмо спасибо. Что-то в таком духе.
Я написала и парижские газеты и в нью-йоркские, и даже в берлин, корчое, все адреса, которые я могла достать в инете, даже бибиси и синн, - я все абсолютно все обослала разоблачительными письмами и картинами. Конечно, мне было совершенно наплевать, как и кто и зачем и почему убил принцессу Диану. Она вообще мне не нравилась. А что хорошего может вызвать женщина, которая ездит по госпиталям в нарядных костюмчиках, демонстрирует свои наряды, которые тут же продает с аукциона, и при этом думает, что она показывает людям свет в конце тоннеля?
Ну я не знаю, мне например, было как–то по фигу. Я, правда, не видела света в конце ее подола, и наряды мне ее не все нравились, хотя что говорить, выглядела он всегда шикарно.
В этом конечно что-то есть. Наверное и правда должен кто-то в обществе, пусть даже и глупый, и совсем дурак, ездить красиво наряженный, и показывать брильянты короны. А то в музее их разве насмотришься? А так, даже и на фотографиях их можно и с лупой рассмотреть.
Ну, в общем, смысла в ее деятельности я не видела, более того, мне и сейчас, до сих пор кажется совершенно бессмысленным все эти наезды в праздничных платьях. Ну привез оборудование – здорово. Но ведь это можно делать и тихо, без шумихи. Зачем так много шума? Хотя, конечно, к приезду всяких там нарядных теток ремонтник глядишь в какой-нибудь больничке сделают. Но тихо выдавать деньги или привозить то что нужно – это...- аморально. А собрать кучу старых шмоток и отдать их в дет дом – это морально – и раструбить об этом на всю страну.

Так что-то я отвлеклась. Так вот. Я сделала политические картины. Натюрморты, как я их тогда называла. Это был шаг отчаяния. Как последняя ступень, на которую я могу пойти ради успеха в том деле, которым, силою обстоятельств, мне пришлось заниматься.
А что, подумала я, что мне королева – отец родной? Плевать, к тому же, те деньги, который ей пришлось отдать при разводе, явно были для королевского семейства не лишние.
Как ни крути, но почему-то богатые становятся жадными. Они не знают как жить без денег, хотя вот же ведь, я-то живу. Сейчас. Совсем ничего не получая. Так. Опять меня несет в сторону.
Так вот, в очередной раз. Я написала по всем газетам, и мне, вдруг стали звонить. Таймз, телеграф, пытались взять у меня интервью. Смешно. Они думали, я разговариваю по-английски. А я только по-русски. Но я им все–таки ответила пару заготовленных фраз. Типа так, мол и так, это преступление, и преступление политическое, хотя конечно, просто кость хотели вернуть. И что, мол такие преступления никогда не будут раскрыты. Ха! А зачем?!
И так все знают кто и за сколько! Анекдот. Не могу поверить, что люди так тупы. Наверняка они кое–что подозревают.
А если они все же тупы именно так? И это жизнь?
Эта реальность иногда пугает меня до чертиков. Недавно, еду в автобусе, и рядом сидит старуха, и говорит, показывая на моего добермана, вот, а зачем вы ему ушки отрезали? Я говорю,- я не знаю,- им вот, беднягам, положено отрезать хвостики и ушки. А она мне – да нет, - они рождаются с такими хвостиками – я знаю – у меня у самой был доберман, у него всегда был такой хвостик. И тут мне пришло в голову, что раз так, раз этот обрубок в ее мозгу врожденный, то, пожалуй, бессмысленно разговаривать с этой бабкой. И я сказала, я не знаю, я такого взяла, может, и ушки такие родились. А что оставалось делать? Объяснять – это же, как яблоню пилить. К тому же я и правда подобрала своего добермана годовалым и брошенным. Кто-то отдал теткам у метро, и он стоял там, вернее стояла, рядом с коробками с котятами и мелкими щенками, несчастная, без хозяина… И даже не лаяла на всю эту живность…А когда поняла, что она живет со мной, и я ее хозяйка, она стала лаять и гоняться за мелкой живностью… Я тоже, помню раньше все помалкивала и боялась слово сказать дуракам и идиотам… терпела все… Теперь я нужна только ей… Своей собаке… Она меня даже любит… Пусть за кормежку, но любит по-настоящему. Люди ведь и за большие вещи любить не станут. А эта любит. И даже спит со мной в одной кровати… Иногда, правда трусит, и уходит спать в мансарду… Думает, я не смогу ее защитить…

Корче, объяснила как смогла. Нарисовала и нарисовала. Не говорить же, что деньги нужны, семье жить негде, а картинки мои никто толком не покупает, хоть в уборщицы иди. А Диану мол, сами знаете, за что убрали. За тупость.
Короче, самое забавное, Таймз опубликовала пару строчек про мои изыскания живописные, и мне тут же позвонили из офиса Фаеда. Так собственно я и узнала, что они написали обо мне. Потом нашла заметку про нашего мальчика, то есть про себя родимого. Правда. В Лондоне, сподобилась. Не важно. Главное что все завертелось мгновенно. Мне позвонил Фаед, я ему выслала фотки, потом он попросил одеть лежащую, мертвую Диану, а то мол нехорошо покойница и голая, ладно одела.
Потом он долго торговался.
Потом он сказал, что обещает мне выставку, если соглашусь на эти условия, ну я естественно согласилась. Важнее последующие продажи, чем одна эта. Короче. Он заказал федерал експерсс, и картины увезли. Хотя я еще долго проходила сама с ними таможню, выжидая в полуденных очередях.

С тех пор я и заметила, что за мной идет хвост. Хвост был везде. Буквально везде. На даче переворачивали мои мусорные ведра, в магазинах я видела отходящих за мной подозрительных людей. В Италии, когда поехала туда с дочкой, весь автобус был набит странными женщинами, постоянно выспрашивающими меня как я хожу в туалет, и не мешает ли мне дорога в связи с фекальными отделениями. Да, доходило до смешного. И короче, все это меня реально забавляло. Я была страшно рада, что меня восприняли так всерьез, что решили проверить соответствующими службами, что я и кто я, и уж, наверняка, я точно поеду в Лондон на свою выставку, и скажу там пару слов о злобной убийце королеве, и милой, доброй, как это они говорят – компешн – сочувствующей всем Диане. Я смогу тыкнуть пальцем, в настоящего убийцу, смогу кое что заработать, и стать, наконец, вольным человеком.
Конечно, королева не сама убивала. Да и не давала словесных указаний. И уж тем более не подписывала указ, приказ и не ставила печать и подпись. Такие вещи делаются молча… Несколько слов… взглядов… Молчаливых кивков…
Да! Я была рада до усрачки! За мной хвост! Меня проверяют! Ура! Это перед тем, как разрешить мне поучаствовать в скандале! И не в каком-нибудь там мелком, типа убийство Литвиненко, а в реально большом скандале, обвинение в убийстве самой королевы! Круто. Как же я потом жалела обо всем этом! Но уже тогда изменить я ничего не могла…
Один мой знакомый, предупреждал меня, это опасно, тут у нас в Англии королеву любят, тебя запросто могут убить.
Ха! Меня это не страшило. Ну абсолютно. Опасность меня заводила. И да отступать было некуда. Нужно было что-то делать. Либо нужно было уже бросать живопись. Все равно, этим я уже ничего не могла заработать. Ни одна галерея не брала у меня ни одной работы. Я не член союза художников, стоять на улице, слишком нервно, на фига – тогда уж лучше пойти в магазин кассиром - уж если просидишь полсуток за кассой, хоть зарплату получишь. А лучше газетами в киоск. Да, точно. Лучше газетами в киоске торговать. И новости почитаешь, и журналы посмотришь полистаешь, и зарплату получишь.
Я ждала вестей от Файеда с нетерпением. С нетерпением и радостным лихорадочным волнением. А хвост. Да плевать. Пусть ходят. На то они и хвост, чтобы проверять. А мне скрывать нечего. Кроме мыслей… Которые совсем не совпадают с тем, что я говорю. Думаю об одном, говорю- совсем другое.
Я даже придумала новый афоризм - если ты говоришь, что думаешь, значит, ты не думаешь, что говоришь.

А что я сделала для своего ребенка? Родила и все. Я ничего не сделал для своего ребенка, ну абсолютно ничего. Я не добыла для него квартиры, не заплатила за дорогую школу, не купила ему.. да вообще… Ради своего ребенка я готова была на все…. Даже на смерть под топорами фанатов английской королевы..
Ха! Да плевать мне было на фанатов королевы. Дураки остались, как говорится, в дураках. Каждый народ достоин того правительства, которое есть. Если они готовы платить за существование королевы - значит они сами и хороши.
Сколько стоит сейчас политический шоубизнес. Президент туда, депутат сюда… Деньги сюда, деньги туда…За всем этим стоит группа ученых, которые реально правят, они решают реальности нашего будущего, направление прогресса. Но разве можно людям сказать правду? А вы попробуйте. Люди даже не поймут, что тогда исчезнет колоссальная статья расхода на полит представление…И эти самые деньги пойдут им же в карман… Но нужно при этом и самим затягивать пояса. Потому что… Так развивается разум. Свобода в самоограничении… Пойми, что хочет высший разум… не бог…а те кто экономит ресурсы для будущего…
А люди… Им только себе, в свой карман… И бюджет они умеют считать только собственный, семейный… Вот пример, когда власть врет, и врет, и врет… А правда проста… Единение и перенаправление энергии. От - к себе – к – от себя…

Один вопрос - почему у меня ничего никогда не получалось? Сейчас меня этот вопрос особенно мучает.
Почему у меня никогда ничего не получалось? Все за что я не бралась – не выходило, не имело реальных результатов, я не могла заработать деньги, я не закончила институт, я не сделала ни одной удачной выставки, Я не… короче – неудачница… Я уже не говорю о любви. Это сейчас волновало меня меньше всего…

Так вот, я снова отвлеклась… Впервые я заметила хвост на даче. Именно. Каждый раз мое мусорное ведро на улице оказывалось перевернутым. И я была уверена, что слежка началась. Я стала осторожно говорить по телефону, не высказывая ни семитские, ни антисемитские фразы, кто обжегся раз - дует на молоко.
С этими семитами вообще у меня натыкаловка сплошная. Уже много позже, как у шла из института и стала зарабатывать живописью, родила ребенка, нет… не так… родила ребенка, села дома… с ним…с ребенком...и стала зарабатывать живописью…пришлось… так вот, тогда я сделала выставку в доме композитора…
Нет, в доме композитора было позже. Сначала я хотела сделать выставку… Нет, точно, верно. Сначала была выставка в доме композитора. Все было удачно. Тоже взяли картины без гарантии их сохранности. Каждый раз я шла туда и думала – сейчас увижу пустые стены. Хотя картин я там повесила мало. Совсем немного. Штук пять. Или шесть. В столовой. Или ресторане. Или это был буфет. Не знаю. Но это было лучше, чем висеть в пустом выставочном зале, как было с моей первой, в тушинском районом. Там в августе было пусто. Я ходила туда изредка, и даже послала по всем…кому же выслала пригласительные... да кому-то разослала, напечатанные на старенькой печатной машинке.
1989 год.
Да, такое было время.
И вот, я стала просить выставку в доме писателя и одновременно подъехала в фонд культуры. А что, есть у нас фонд культуры, или нет?
Оказалось, я туда не на той козе подъехала.
В доме писателя нужно было предоставить рекомендацию от писателя. Я, недолго думая, позвонила Корнюшину, на которого когда-то, будучи студенткой ист фака, для «молодой гвардии» писала рецензию.
Этот деревенский писатель был человек простой и смешной. Я помню, у него дома в вазочке стояли красивые грибы, испеченные кем-то из его деревни и засушенные им на многие годы - слишком красивы были, чтобы слопать, а надежды что снова напекут – не было.
Так вот, он с легкостью откликнулся и сходил со мной в дирекцию этого самого дома и что-то там сказала, что требовалось. Мне велели ждать ответа, как говорится в том детском стишке – как соловей лета. И одновременно, я была очень энергична тогда, - я сунулась в этот фонд.
Фонд культуры. И придя туда с фотографиями, или за фотографиями уже, типа за ответом, чтобы выяснить, вообще есть ли у меня шансы попасть на какое-нибудь мероприятие этого странного учреждения, цели и задачи которого остаются загадкой для меня до сих пор, - а, кстати, он еще существует?- я услышала любопытные ответы.
- Это ведь вы подали заявку на выставку в дом писателя? Так вот, мы вам отказываем. Ваш рекомендатель – антисемит. И тут вам отказываем и там тоже.
Молодой человек, сухощавый, высокий, с какой-то известной фамилией, кажется Бенуа-какойтович, был, похоже, очень рад, что так кратко и толково расправился со схваченным за руку антисемитом.
А главное, наверное, думал он, это так больно,- отказано сразу в двух местах. Сейчас эта мразь будет кусать локти, а может даже вскроет себе вены…
Уверена, что он так думал. Эти мысли были написаны у него на лице.
Оказалось, что художественный совет один. Ха!

После таких проколов приходилось быть очень острожной. Не дай бог косо посмотреть на кого-нибудь с горбинкой. Или наоборот. Хотя, тогда мне было все равно кто и что, лишь бы продать немного картинок.
Сами мы не местные, люди мы бедные и единственная наша звезда – звезда дурака. И светила она мне что есть мочи. Можно сказать звиздела.
Но дело не в этом. Так о чем я…
Ах да, сразу после отъезда моих картин в Лондон я заметила слежку.
Не могу сказать, что у меня…, нет не так, что я была параноиком. Нет. Я вообще человек неверующий.
Я не верю в бога, не верю в снежного человека, не верю в паранормальные явления, не верю в барабашек, я не верю в сиес ай, я не верю в телепатию, я не верю шаманам, я не верю в инопланетян, я не верю в карты, в гадания, в снежного человека, ах это я уже говорила.
Ха! Я тогда верила только в себя!
Я самая умная, самая хитрая, со временем у меня все получится, нужно только понять как все происходит, попасть в нужное время в нужное место, понравится кому надо, и все будет. Все - это естественно – квартира – машина, коллекция кроссовок, ребенку на английскую школу. Ну это уже предел был моих мечтаний. Как мне хотелось отправить своего ребенка учиться. Слава богу, что этого не произошло. Я только сейчас научилась это понимать. А раньше…
Опять я отвлекаюсь.
А почему у меня ничего не получалось?
Ладно, это уже другой вопрос.
Преследование меня развлекало. Поначалу. Я даже дома стала осторожна. Наверняка стоят микрофоны, и нужно думать, что ты говоришь. А так, жизнь моя ничем не изменилась. Я просто рисовала дальше, и ждала, когда же Фаед позовет меня в Лондон.
Но этого не происходило, И я решила ехать в Белград. Вот тут я увидела эту слежку в реале, так сказать лицом к лицу.
На выставку пришла странная женщина в золотой шляпке. Она ломала язык, впрочем мой английский был еще хуже. Все что я поняла, из того, что она мне говорит, что наша встреча не случайна. Не случайная встреча. Вот! Наконец-то. В моей жизни начинают происходить позитивные сдвиги. Мной начинают интересоваться! Я тоже могу исполнить роль. Да любую. Я могу быть очень любезной, гневной, короче, могу поучаствовать в любом скандале. И за словом уж точно в карман не полезу.
После того, как Фаед купил мои картины и обещал выставку, я написала в масонскую ложу в Лондоне. Даже в несколько лож. В инете полно адресов. Ну не полно, но три я нашла. И выслала им фотографии моих картин, в том числе и про принцессу, и сказала что я вот, так мол и так. Корче предложила свои услуги. Да, до чего же было мое отчаяние. Странно, при такой замасонености мира я не была членом ложи. Я тогда очень жалела об этом, а потом мне сказали, что если ты член ложи, ты должен ходить на собрания, типа комсомольских собраний. О! Это не для меня. Я ненавижу собрания, и всякое такое, ненавижу предписания, ненавижу правила, кодексы, знаки отличия, чины и звания, ненавижу иерархию, и вообще я чувствую себя диким человеком, может как раз тем снежным отморозком.
Короче, я решила, что это как раз и есть последняя масонская проверка, и меня, наконец, примут сейчас в эту чертову организацию и я смогу срубить немного деньжат и опять же квартира, машина, и обучение ребенку….
Ха!
Я уехала в блокадный город, потому что отчаялась ждать.
99 год.
Год прошел с того момента, как я выслала свои картины в Лондон. Ничего. Думаю, нужно самой сделать шаг. И так упорно сестра звала меня туда, в русский дом, что я подумала, а может там? Там все и произойдет?
Я стану членом, учеником, или как там у них…, не важно.
Хотя в душе я презираю и власть, и все эту возню вокруг. Удивительно, что столько лжи вокруг всего этого. Но дело не в этом. Я сама принадлежу к социальным низам. Я бедный человек, и ненавижу власть, ненавижу людей, облаченных властью, ненавижу всех, в чьих руках есть хоть частица власти, ненавижу тех, кто богат, и кто имеет власть, или думает, что имеет ее. Короче, я ненавижу масонство, ненавижу всю эту заваруху, я анархист, и анархистом помру.
Поэтому я….Да что только не примеришь, можно даже кровь сменить… Лишь бы деньжат срубить. А что, да певать, изобразить я всегда смогу. Я не гордая. Быть раболепной, быть любезной, быть улыбчивой, вежливой, быть воспитанной, ха! Быть такой же как все эти милые люди с телеэкранов…
Да лишь бы взяли, а их самих и их цели я ненавижу. Потому что это обман. Ложь и ложь…
Романтика. Какой же наивной я была тогда. Почему мне казалось, что все вокруг ангелы, и только они, вот эти, лжецы и обманщики, грабители и кровопийцы.

Но сейчас все это не имеет уже никакого значения. Потому что я уже ничего не хочу из того, что хотела тогда, а прошло то всего…
Погодите-ка. Я опять путаюсь. Все нужно рассказывать по порядку. Иначе же вы ничего не поймете. А мне так хочется, чтобы вы поняли то же самое, что удалось понять мне.
Хотя чего мне это стоило. Какой труд. Как все это тяжело мне досталось. Но сейчас я хочу только одно - умереть, потому то, что я знаю.. короче, с этим не живут. С этим жить нельзя, потому что понимаешь, что все зло - только в тебе, что все плохое, что с тобой происходит - от собственной гадости, и что вокруг живут лжецы, и что некуда.. короче я не об этом… Умереть.. ну это придет.

Тогда, в Белграде, я была счастлива. Вот оно, исполнение. Уже скоро. Естественно они не могут меня вызвать в Лондон, потому что не уверены в моих целях, в моей искренности, в моих настоящих мыслях, а скандал должен быть большой, и а…а вдруг я, правда, стану кумиром миллионов. А я при этом даже не член. Никто. Не состою, не участвовал, не замечен. Ужас. Даже компромата нет. Ни наркотиков, ни милиции, ни курева, даже не пью.
Я все понимала. Я ждала коннекта. Когда же, когда же, - единственное что интересовало меня больше всего. Когда будет контакт, я подпишу любую бумагу. Мне хотелось сыграть по крупному. Я готова была на все. Ну это я уже говорила. Лишь бы вырваться из нищеты.
Лишь бы вырваться из нищеты…

Началось все с того, что с меня взяли в аэропорту все деньги за вес картин. Я оказалась в Белграде без денег. Но деньги на жизнь там нужны небольшие. Главное, что у меня не было денег, на вывоз моих кратин из Белграда. Вот что!
И мне пришлось сидеть бесконечные ночи в баре Русского дома с потенциальными покупателями, чтобы хоть что-то заработать на багаж. Сестра запретила мне звонить в Москву со своего домашнего телефона. В Русском доме орали и отгоняли меня от компа. Это был какой-то заговор. Но всеже мне удалось послать мужу сообщение, что я без денег, и чтобы он узнал, можно ли заплатить из Москвы за багаж который я загружу в Белграде. Оказалось можно, но дороже. И очень хлопотно.
Как все происходило. Мне приводили потенциальных покупателей, они смотрели картины и потом начинали разговаривать. Сидели мы в баре в Русском доме, маленьком замызганном помещении, где ничего хорошего не было, и взгляду не на чем было задержаться. Выглядел этот бар ужасно. При обычной ситуации, я бы вообще не задержалась бы в этом грязном углу ни на секунду, и уж тем более не стала бы ничего там хавать. Днем, во время дежурства своего в зале выставки, я ходила на улицу, поднималась немного вверх по улице и лопала кусок мяса с капустой, который жарили тут же, в стеклянной палатке, прямо на улице, на глазах у покупателей, все это было добротно, вкусно, но слишком перчено. Но сытно и вполне толково зажарено, на решетках металлических. Стоило все это копейки, так же как и такси. Потом я делала себе чай в комнатке в Русском доме, заваривая его в кружке.
И вот, начались эти бесконечные ночные бдения. Разговоры, разговоры, разговоры…
Я приезжала к сестре, на окраину Белграда под утро, обычно пьяная, потому что болтовня эта сопровождалась возлияниями. Нет, обычно я отказывалась. А механизм был такой.
- Вот мы сегодня подумаем, придем завтра, пришлем вам еще кого-то, вы сможете познакомится… И мы еще поговорим, а мы решим что взять.
Все было довольно прозрачно, так картины не покупают, чтобы взять картину не нужно мучить художника изнуряющими и изматывающими разговорами о черти чем.

Сейчас опять вспомнилось – вот так и разграбили мои картины в гостинице. Олимпик Пента – никто не мучил меня там разговорами, просто стибрили …зачем платить нищему, низшему… Его деньги не спасут…

Кажется мы поговорили обо всем. И о сионизме, и об Израиле, и об гедонистах, и о Гегеле, и о возрождении и о масонстве, и о власти, и той власти и о другой. Я даже расписала смысл своего ноу хау- направления в живописи- реинкарнейшн волд.
Я даже начала сомневаться – а то ли я говорю. Но потом мне пришло в голову, что вопрос не в том, что я говорю, а в том, сколько я смогу выдержать почти без сна, в поточном трепе. Оказалось - целый месяц.
Однажды, закончив трепаться не очень поздно, но очень устав, я решила поехать к сестре на трамвае – благо он подошел к остановке одновременно со мной.
Туманный вечер, сырой ночи окутывал ноябрьский пейзаж площади, где останавливались трамваи. Народа, несмотря на поздний час, скопилось много. Внезапно, трамвай вынырнул из тумана и возник радостным персонажем в холодном вечере. Я радостно вскочила на ступеньку, и села у окошка. Скоро, совсем немного, и я буду сидеть у Светки на теплой кухне, и пить вкусный крепкий чай.
Спать, правда, тоже было неудобно. Диван был мне коротковат. Но все это ерунда. Там не было камер. В комнатке в Русском доме были камеры. Там все просматривалось и прослушивалось. Я это поняла после вечера с одним из служащих Русского дома, который жил там. Как сказать, короче, была такая ситуация, я с ним поцеловалась. И все стало вдруг по-другому. Следующее утро встретило меня в лице директора этого заведения, который с порога встретил меня на «ты».
Я не люблю панибратства. Мы с этим дядькой вряд ли ходили в один детский сад. Пусть, я не уважаемый член общества, меня никто не боится, я не имею сундука с золотом, и у меня нет армии вооруженных бандитов. Но к его кругу я тоже не принадлежу. Какой бы он ни был. Я женщина, и не привыкла, чтобы чужой человек, который ходит в красном малиновом костюме на работе, обращался ко мне на «ты». Никакой мой просчет, фривольность, поцелуй, или даже … да мало ли что…что может мне взбрести в голову….- все это не могло дать и не давало ему зеленый цвет на такое обращение ко мне. Даже если бы я трахалась с этим сотрудником перед камерами, и он всю последующую ночь смотрел запись этого сексодрома он тем более не имел права так ко мне обратится.
Я удивленно тогда подняла брови. Он поправился.
Это поставило все точки над «и». Либо тут все просматривается и все пишется… Либо все просматривается и пишется только за мной. Был еще одни вариант - что пишется и просматривается за каждым вновь прибывшим, вновь появившимся, новеньким так сказать.
Все это были мелочи, но опять же надежда крепла, я на крючке, вернее они на крючке, а я на проверке. Я все еще развлекалась. Меня проверяют и скоро, вот уже совсем скоро меня примут, и я буду исполнять одну из главных ролей в каком-нибудь действе, получу кучу денег и куплю квартиру и так далее…
Смешно все это сейчас вспоминать. Но так было.
Все это был смешно, пока не затронуло уже не возможности заработка и собственную шкуру, и жизнь моего ребенка и мужа. Все это было еще впереди, а пока я смеялась, насмехалась и требовала, чтобы со мной разговаривали на «вы».
Я так и назвала то время – белградский кошмар. Когда я вернулась домой, - то первое что я сказала мужу - наконец-то белградский кошмар закончился. Как я была тогда неправа. Я не знала, что кошмар еще только начинался.
А тогда, ну что тогда… ну осталась я без денег… какая ерунда… ну осталась я в чужом городе одна… да боже мой… ну спала я на кушетке на которой не помещались мои ноги… ну не в холоде, не на улице спала…. Ну приходилось сидеть долгов кабаке и разговаривать, но ведь не пытали… ну следили… Все это даже отдаленно не говорило о том, что предстояло мне еще впереди…

Так вот… о трамвае... Он вынырнул внезапно из тумана. И я села у окошка, потому что узнавала свою остановку по виду, а не по названию. Трамвай все ехал и ехал. Было темно, около 12 часов. Дома закончились, показался лес. Это испугало меня до колик.
Лес!
Какой лес внутри города!
Куда едет этот трамвай? И тут я просто взглянула на табличку на очередной остановке. Там был чужой номер трамвая. Чужой, в смысле не мой. Это был не мой трамвай! Ужас! Так поздно, а я сижу в каком-то не своем трамвае и еду черти куда, скорее всего в другую сторону и смогу ли я найти теперь свой дом, вернее сестрин.
Я выскочила сразу же как трамвай остановился. Не думая, не разглядывая, где я и как я отсюда выберусь. Этот вопрос даже не возник у меня в голове. Как… как... Да на трамвае! Как приехала, просто перейду на другую сторону, и сяду на такой же точно трамвай, но в другую сторону и доеду до того места, где ходит и мой трамвай, выйду и снова подожду свой.
И вот я вышла.
Лес.
Темно. Снег. И одна колея. Одна колея!
Одна колея посреди леса!
Я хотела перейти на колею в другую сторону, а ее просто не было. Обратной колеи нет! И нет рядом никакого шоссе, где можно было бы поймать такси. Ничего, пусто. Ни домов, ни магазинчиков, ни телефона, ничего. Лес и одна клея. Я вышла и обомлела. Что за черт. Рядом со мной стоял мужчина, который нерешительно смотрел в мою сторону. Слежка,- я точно увидела сопровождающего прямо в лицо, но он недолго мялся, глядя на мое дурацкое положение. Он пошел куда-то вдаль, где я видела насыпь железной дороги.
Вопрос – зачем вообще тут была сделана остановка?
Загадочные эти сербы. И как меня угораздило оказаться именно на этом месте?
Вообще, если бы я была Джеймсом бондом, то ничего лучше этого места для шпиона придумать было бы трудно. Тут было идеальное место для отрыва от слежки. Сошел и тут же видишь, кто идет за тобой. Потому что идти тут некуда, и некому, потому что…
Спустя пару минут я осталась одна. Среди леса, среди ночи, среди Белграда, посреди пустыни… Я заметалась, мысленно растерявшись, я не знала что делать.
- Да что я в самом деле! Я что зря бегаю каждый день по два часа. – сказала я себе вслух, вслух чтобы не чокнуться, слишком смахивало происходящее на декорации в спектакле.
Я подхватила полы своей шубки и побежала. Как хорошо, что я ходила там не на каблуках. Я бежала и бежала, и пока не увидела смыкающиеся коли, и потом освещенную остановку. На ней стояли двое - мужчина и женщина. Я так устала, что даже не стала напрягаться. Я по-русски просто спросила их
– Вы считаете, трамвай еще будет?
На чистом русском языке они ответили мне
– Конечно, будет.
И я опять вздрогнула. Что это было – слежка или охрана? Меня пасли, это было очевидно, но пасли как-то - бережно.
Сознание этого снова накрыло меня волной гордости за себя и за свой ум. Вот, до чего я хитрая. Я сумела заинтересовать нужных людей, они и пасут и охраняют. Только почему так долго. Почему меня до сих пор никуда не приняли? Разговорный марафон все длился и длился. Я чувствовала себя уже почти звездой. У которой каждый день берут и берут интервью…
Вот удивительное дело. Самое ничтожное усилие, которое по результатам своим не стоит ничего, какой-нибудь трепач – актер - политик, или – певичка, или, что даже еще хуже - певец мужчина, - стоит увидеть пару тройку поклонниц, или поклонников, и уже мания величия, уже самооценка подскакивает до потолка, человек чувствует себя черти кем, чуть ли не пупом земли. И не важно, что через пару лет звезда исчезает. Звезда исчезает, а звездная болезнь остается…
Вот и я, не важно что и на эту выставку почти никто не пришел. Со мной вели бесконечные разговоры какие-то странные люди, темы были, да я уже и не помню… картины мои торговали какие-то австрийцы, как мне сказали, сотрудники австрийского посольства . Мне только потом пришло в голову, что блокадный Белград был без единого работающего посольства.
Однажды я напилась. Мне так упорно наливали водку, что я подумала, а что – вдруг они хотят посмотреть – какая я буду, когда напьюсь?
Нельзя отказывать будущим хозяевам в таком удовольствии. Может они думают, что я стану разговорчивее? Еще более. Ха! Может они решили, что я что-то от них скрываю? Да все! Я вообще не очень открытый человек. А чего тут открывать-то?
Одни изображают власть, актерствуя на трибунах, изображая многословной немотой волевые решения и владение ситуацией, другие… А другие, как я тогда думала, и их я тоже ненавидела, тупо молчат, ходят на выборы, и не догадываются, что их обманывают. И скажи им, что все это шоу, очень дорогое шоу, а на самом деле, все происходит за кулисами, и все уже давно решено и нет никаких споров в эфире, и все это лишь концерт для таких дураков как они, - они не поверят. И я гордо ненавидела и тех и других.
Как я была неправа. Как я ошибалась. Но, правда тогда еще не была мне доступна. Я не знала, что выбора нет, так же как нет и свободы воли. Анархизм мой выражался в нетерпении и презрении, и я просто помалкивала о том, что я обо всем этом думаю. Мне абсолютно не хотелось участвовать во всем этом шоу. Хотя конечно я не прочь была покрасоваться, но более безопасно, типа может в фабрике звезд, но уж никак не в таком опасном предприятии, какое я предлагала этим уродам. Но, сами понимаете… квартира...машина.. бабло… Все это, или хоть немного из этого нужно было иметь, я шла на поводу у общих желаний, и при всем моем отвращении к лжи и притворству сама предлагала, и не только предлагала, но высказывала приемлемость для меня, для себя самой, всего этого механизма. Хотя в глубине души, наделась, что в один прекрасный момент я скажу всю правду… Всю правду… Я еще не знала тогда в чем она заключается.. если бы я знала об этом тогда…
Хотя ничего не изменилось бы уже... Все было предначертано.. я всего лишь осуществляла задуманное…к е м-то… Я следовала чужому плану, даже не подозревая об этом. Мысли... их же не читают… Их пишут… ха! Но об этом позже…
Каждый вечер, возвращаясь домой, к сестре, я встречала не спящую свою кузину на кухне, ожидающую меня с бесконечными разговорами о боге. В тот вечер меня привез домой летчик. Я напилась, им показалось так сильно, что меня было страшно даже посадить в такси. Два сотрудника - два разведчика – два Сергея – были всегда рядом. Они не участвовали в этих разговорах, но сидели всегда всю ночь здесь же, рядом, за соседним столиком, до тех пор, пока я не покидала этот чертов шалман при Русском доме, где висела моя выставка, и где я, как привязанная, вынуждена была вести этот бесконечный треп не только из желания быть куда-то и во что-то принятой, а просто для того, чтобы продать хотя бы одну работу и иметь возможность заплатить тысячу баксов за вывоз работ на москау. В какой-то момент мне показалось, что я в западне, и живой мне отсюда уже не вырваться. Поэтому мне было все равно, что демонстрировать и как. Тогда я еще очень хотела жить. И не просто жить, а хорошо, а еще лучше - жить очень хорошо, то есть иметь квартиру, машину, бабло…
Кажется, я слишком часто об этом говорю... Но это все для того, чтобы… Потому что это были все мои желания… все, что занимало мои ум и сердце…это было то, что называется – мое умонастроение.
Я выпила. Терять мне было нечего. Лишь бы выпустили домой. Ужасно хотелось домой, но я все так же веселилась и улыбалась, умничала в разговорах, демонстрируя свою полную лояльность и толерантность ко всем нациям и унциям, и братствам на свете. Веселилась, но это уже была маска…
А что скажите мне такого в том, что у меня бытовой антисемитизм? Ну и что? Ну, если я ничего не могу с собой поделать, если меня выворачивает от мелочной торговли, от непомерной жадности и вот такого...- выставку не дать мне сделать! Где! В каком-то засиженном и оплеванном мухами доме…ээ.. а писателя. Ладно бы читателя. Читателей больше. Наверное. Сейчас может, уже и нет. Сейчас наверное уже больше писателей. Но это не страшно.
Тогда писатель был еще уважаемым человеком. Даже пьющий. Даже глубоко. Имел деньги опять же. Даже такой деревенский как это Корнюшин. Ну может денег у него и не было, но квартиру в Москве ему дали. И даже был свой кабинет, типа с креслом и письменном столом. Как будто кто–то когда-то кроме Толстого – писал за письменным столом.
Да боже мой. Что это за писатель такой, который только пишет за письменным столом.

Опять я отвлеклась. Да, это насчет евреев. Я однажды в Крыму, в Ялте, была еще студенткой. Не так. Я была студенткой и поехала в Крым. Нет, опять не так… К тому моменту, как я поехала в Крым меня уже выгнали из института… Поселились мы с подружкой на Масандровской…И рядом жила молодая еврейская семья с маленьким мальчиком. И малыш каждое утро приходил к нам - и хвастался какой-нибудь едой. Например – бутербродом с селедкой. Ну, время было не голодное. Войны не было, блокада была снята, даже если она и была на массандровской, но он всегда говорил
– Мама мне велела никому не давать.
Почему мама считала, что кто-то будет претендовать на бутерброд с селедкой… Загадка…
Странно, но этот малыш стал для меня дурацким символом нации.

Да черт с ним. Мысли-то они не читают. Да и плевать мне было на евреев. Главное было тогда выбраться, уехать, вернуться домой, и по возможности с картинами. Поменять билет я не могла. Держали картины. А вывези картины я тоже не могла - денег не было. Как же меня тогда все достало и напугало. Уже в последнюю неделю я подумывала, что оставлю выставку сестре. Потом, когда-нибудь потом заберу…Когда смогу…
Постоянное напряжение. В каждом таксисте мне виделся чекист. Я стала настоящим параноиком, с манией преследования. Но опекали они меня по черному. Напоив, они не выпускали меня из вида ни на минуту. Я встала, шатаясь, и обратившись к Сереже маленькому заявила на весь этот дурацкий шалман
– Я хочу в туалет – друг – проводи меня на третий этаж, в сортир.
Сказала я это совершенно сознательно, тогда я еще не отключалась и всегда держала контроль за происходящим, сколько бы не выпила.
Да сколько я там выпила-то! Пару стаканов водки. Ерунда для русской бабы.
Русский дом в Белграде представлял из себя довольно запущенный особнячок, в котором располагался выставочный зал в нижнем этаже, с паркетным полом, выложенным приблизительно так, как в моей детской старой школе, построенной сразу же после второй мировой. Этот паркет, я помню, в школе старательно натирал мужик каждую субботу, и мы уважительно относились к этому полу, который блестел и пах мастикой и создавал ощущение музейности и возвышенности этого заведения.
Тут же никто полов не натирал. Раз в неделю две уборщицы мыли его мокрыми тряпками, обычными грубыми тряпками на деревянных швабрах, старательно вытирая ряд за рядом. Это были русские женщины, вышедшие замуж за сербов и живущие тут, в этом городе, и счастливо получившие работу, пусть даже и такую, в Русском доме.
Народа тут бывало мало. Во всяком случае, при мне – вообще никого не было. Два этих Сережи, не отходивших от меня – Сережа маленький и Сережа большой. Один инженер – компьютерщик, который гонял меня от компьютера, ругаясь и воняя потом, отчитывая меня за потраченный трафик. А как, интересно, я должна была написать письмо домой?
Еще там какой-то мужик, с женой, которая, как я потом поняла была любовницей Сережи большого. Кто именно он был и чем они вообще там занимались,- я не знаю, да мне было и плевать глубоко и с большой горки. Разведчики - боже мой- не смешите меня – что сейчас можно разведывать в наше-то время всеобщего капитализма и оманивания. Когда за кусок бабла можно купить все и вся и вместе с потрохами и родственниками и мыслями и правдой и собственным мнением. Рвачество так захватило общество, что… впрочем… это я поняла тоже значительно позже…
Еще там был директор в малиновом костюме, который после моего поцелуя с Сережей большим – пытался мне тыкать.
Собственно моей выставкой занималась там еще одна сотрудница. Некая Катя. Она ходила в кожаном комбинезоне и вполне соответствовала своей работе, так неприкрыто демонстрируя свое отношение к чекистам. Не хватало ей только кобуры на боку, а так вполне –комиссар красной армии. Она тоже была тут когда-то замужем, но, родив троих детей, развелась и теперь водила шашни с черногорцем, высоченным, черным, решительным мужчиной, метра два росту, якобы занимавшимся антиквариатом, а вообще тоже вроде возившим сюда русских и даже украинских художников и водившим их по всяким инстанциям.
Вообще вся компания, вместе с этим кабаком, была дольно сомнительной. Я бы ни при каких обстоятельствах не стала бы общаться с этими людьми, кроме принудительных.
Хотя, чего врать-то. Да, я хотела… квартиру... так это я уже говорила…
На втором и третьем этаже располагались комнаты сотрудников, моя в том числе, хотя я ездила ночевать к сестре. Я не могла там оставаться, как только поняла, что все напичкано камерами и микрофонами, кроме того там не было ванны и душа, и вообще не было воды. В комнате моей при Русском доме. Так что, по любому, жить я там не могла.
На втором этаже был кабинет директора. Внизу была библиотека и вот этот кабак на десять столиков. Построено когда-то роскошно, с размахом, с размерами старого времени, - все это было запущено, вплоть до того, что экономили даже на инетовском трафике.
Как же я хотела тогда домой.
- Сережа, - громок позвала я .- Я хочу в туалет.
Я хулиганила. Мне было уже совершенно по фигу. Но раз они хотели меня напоить, пусть водят меня в сортир и подтирают мне задницу. Я повисла на руках молодого парня, изображая полную невменяемость и сказала… Да, я сказала…
- Поехали… На третий этаж в…
Лифт. Туалет. Я заставила его снимать с меня трусы, и держать меня на толчке. Потом она на руках спустил меня вниз.
- Господа, - я хочу спать. Вам не кажется, что мне пора танцевать?
Я путала слова, я не знала, что сказать еще, что-нибудь шокирующее. Но, судя по тому, как Сергей сводил меня в сортир – впечатление было произведено. Да много ли тут надо было…для этого провинциального вертепа…. Ха!
Они вызвали летчика. Он сидел тут же, в закутке, и время от времени тоже подходил к нашему столику, чтобы дать возможность разговаривающему со мной отдохнуть. Тот замолкал и отходил, а этот занимал его место, и бросал пару анекдотов. А может это была передышка для меня? Тогда это зря. Врать я могу без перерывов.
Летчик был хорош. Высокий, статный, красивый. Я повисла на нем и велела везти меня домой. Это было здорово, что не нужно было ждать такси, и что я поеду домой в компании русского. Можно будет не напрягаться и объяснять куда меня вести, хотя у меня была бумажка с адресом, но все эти таксисты все равно пытались спросить у меня еще что-то и каждый раз брали разную плату.
Летчик загрузил меня в машину – у него был какой-то джипик. И мы поехали. По дороге мы самозабвенно целовались. Делал он это отменно.
Я вообще люблю целоваться. А тогда это доставляло особенно острое наслаждение. Ощущение опасности повышало либидо. Хотелось целоваться. Дальше этого я пока решила не идти. Зачем? Вдруг мне придется мыть полы в этом проклятом Русском доме всю оставшуюся жизнь?
Или вообще, расстреляют или прирежут тут, на задворках этого заплесневевшего заведения, и сделает это тот же Сержа старший, или даже младший - такой милый смешливый мальчик - когда все делают что то, что им говорят – разве можно ожидать сочувствия?
А спать, доверять, раздеваться и доставлять удовольствие даже себе с будущим убийцей или мучителем, который будет меня потом пытать – нееее…- уж увольте, - слишком подвешенное состояние было у меня, чтобы идти куда-то дальше поцелуев. Выбраться бы. Домой. А там можно уже, в Москве и продолжить знакомство. Да все это не важно – важно первое –выбраться живой, второе – вступить. Хотя и этого, под конец, я уже не хотела.
Я хотела только домой.
Машина остановилась. Я удивилась, что случилось?
- Выходи.
Странно. Я вышла. Неужели вот так и кончится мое существование в этом богом забытом Белграде?
Я стояла, прислонившись к джипу, уже мне лень было притворяться пьяной, я стояла и, стараясь скрыть испуг, смотрела, что будет делать этот красавец. Он тоже вышел, обошел машину и прижался ко мне, подсунув руки внутрь шубки. Мы снова стали целоваться, но уже прижавшись всем телом, я чувствовала его желание, оно было очень большим. Вполне доросшим до нужности. Это заводило.
- Пойдем в сторону, вон там, вон туда во двор.
Странно.
Что за провокация... или это намек, что прослушки и подсматривающей камеры не будет?
Да, точно. Я только сейчас это поняла. Он хотел сказать мне, что снимать не будут, и никто об этом не узнает.
Тупая-то я однако. Тогда я этого не поняла. Я просто испугалась. Испугалась сделать хоть шаг в сторону от освещенной дороги. Я готова была трахаться тут, прямо под фонарем, прямо на освященном шоссе, но идти куда-то в кустики, чтобы там возиться с мужиком по свински, да еще зимой, да еще и… прирежет потом…
Я замотала головой.
- Я не подросток.
- Пойдем.
- Я хочу домой.
- Хочешь, я повожу завтра тебя по Белграду? – внезапно переменил он тему. - Покажу все развалины. Хочешь?
- Спрашиваешь.
- Встретимся в Русском доме.
Сестра ждала меня на кухне. Она была младше меня на год. Когда-то в детстве мы были очень дружны и даже играли в индейцев на даче.
У нее с малолетства были роскошные пепельные волосы. Длинные косы были причиной слез при их создании. Две тугие косы переплетались каждое утро и завязывались обязательно прозрачной капроновой лентой. Никогда резинкой. Только лентой. Мы дергали кузину за косы.
Но даже и без дерганья она часто плакала, и про себя и я всегда называла ее –Светка - плакса. Она бежала к лесу, запиралась в маленьком деревенском туалете и там сидела и плакала. Пока кто-то из взрослых не шел ее утишать. Причин ее взрывов слез я не помню ни одной. Может мы ее обзывали? Вроде нет. Еще мы обычно на даче играли в Акулину. Научила нас игратьв нее двоюродная бабушка, которая сидела с нами тремя на даче. Баба Ира. Я, Светка и двоюродный брат Алешка, - мы садились за стол и раздавали всем карты. И потом тащили друг у друга по одной. Черная дама пик и была Акулиной. Одинаковые карты выбрасывались. Кто оставался с Акулиной – тот надевал платочек и сидел дальше в платочке. Самое трудное было не показать виду, что ты вытянул ее. Хотя тебя сразу же выдавал тот, у кого ты ее вытянул. Бывший владелец Акулины сразу начинал радостно улыбаться, корчить рожи, и ехидно хихикать.
А в дурака мы играли с соседкой. Проигравший пил пол-литровый ковш воды. Однажды я столько выпила этих ковшей, что…Да впрочем, ничего со мной не случилось… Мы все спали на железных кроватях, которые до сих пор ржавеют на даче, в том числе и в огороде… Над моей – висел кусочек ткани с вышитой мулине толстой - толстой Аленушкой с козлом… С братцем… Все фигуры были вышиты по контуру… Вот не повезло с братцем-то…
По выходным приезжали все родственники – дядьки и тетки – спать было негде. Спали на полу. Я с тетками. А мужчины- мужья – на кроватях. Мужчин берегли. Военное поколение.
Это воспитание передалось и нам. Иногда ловлю себя на том, что сама…
А ведь мужиков мало не потому, что их не берегут. Причиной вымирания становится то, что мы же, женщины, их балуем, доставляя всеми способами им удовольствие, которое и так им слишком доступно, выливая на них наши материнские инстинкты, превращая их в эгоистичных крыс. А дураки умирают по пятницам. То есть долго не живут. Кому нужны крысы? Планете они не нужны. Дал потомство- умирай…
А иногда мы спали на чердаке… И тогда наблюдали звезды… Мы даже карту звездного неба склеили…
Я правда всегда просыпала момент появления какой-нибудь яркой звезды…
- Вставай скорее, Вставай, смотри… Это Марс…
Меня старательно тормошили. Это я помню. Помню еще момент взгляда в окно и там яркое пятно…
Или это была Венера…
Я сразу же заснула снова. А они еще там копошились…
Из всех созвездий я точно знаю только большую медведицу… Иногда могу найти и малую… Если везет… Их я знаю только потому, что мать часто мне показывала эти звездочки. Можно сказать – каждый вечер. Изо дня в день мы гуляли с ней перед сном. Давно, в детстве. И она показывала мне эти созвездия…
А вот то, что мы тогда наклеили на карту я так и не нашла… А так старалась… Потом, я помню, сожгла эту карту с наклеенными на склеенную белую бумагу голубыми звездочками, аккуратно вырезанными из голубой фольги от редких конфет.
Но после 17 лет мы разошлись. Или нам было по 15?
Сначала начались склоки вокруг дачи… а потом…
Моя записная книжка попала ей в руки Светки. Я оставила ее у нее дома, когда ночевала у тети Жени. Тетя Женя – это ее мать и сестра родная моей матери.
А записная книжка моя оказалась бомбой, которую никто из моих кузенов не хотел мне простить. Странно, что сейчас, спустя столько лет, она вдруг стала звонить и приглашать меня.
А что же я та написала?
Как же я была расстроена, что потеряла эту книжицу. Изящная маленькая, купленная в художественном салоне, в мягком телячьем переплете, она вся помещаюсь на ладошке. Я носила ее всегда с собой и делала записи прямо на ходу, иногда останавливаясь и записывая вдруг пришедшую глупость в голову. Одной из записей было вот что –
« я чувствую себя особенной. Люди делятся на обычных, таких как моя кузина, Светка и таких как я. Я никогда не принадлежала к основной массе. Я умнее. И я это знаю с самого моего рождения».
Это был даже не дневник. Так, станок для словоизлияния…
Понятно, почему попав в руки моей сестренки, книжечка прервала нашу детскую дружбу на долгие годы.
Я не была у нее на свадьбе. На первой. Не была на разводе. Не была на второй свадьбе.
И вдруг…
Может, ей просто стало скучно в этом Белграде?
Но у меня есть другие объяснения. Я связала это напрямую с теми событиями, которые происходили и вокруг меня и которые, как, я думала, должны были произойти со мной. Думаю, что сестренкой моей просто манипулировали…
А зря не пошла с ним в кустики. Возможно, дальнейшая проверка потеряла бы ту жесткость… когда я забыла какой я была. Ломка личности. Ломали меня по-черному… Наверное это методика есть такая…
Я отказалась, и мы поехали домой.
Светка. Светка это была особенная пытка. Я думаю – все это было учтено и включено. Они знала и что я не откажусь от приезда в Белград, потому что понимала, что к чему, и устроили так, что жить в Русском доме я не могла. А Светка…
А Светка была фанаткой Иеговы…или как они там называются. Она доставала меня этими разговором и постоянно, при каждом удобном случае. Сама она была похожа на заключенного концлагеря. Дома, в Москве, с тетей Женей оставалась старшая дочка от первого брака. Отец, дядя Костя, был шофером-дальнобойщиком и пил как собака. Еще неизвестно, почему Светка уехала так далеко, не от отца ли, пилившего ее за гулянки.
Здесь, от второго брака у нее была еще одна маленькая дочка.
Светка сидела дома и вела по типу дом. Два этажа этого дома сдавались жильцам. Один занимали сами владельцы – Жика и Светка с малышкой. Комната, в которой я обитала стоял рояль. Ножка его была просто приставлена, и потому облокачиваться на этот рояль не рекомендовалось. Считалось, что когда-нибудь кто-нибудь починит этот драгоценный инструмент, и тогда он сможет стоять как все, и на нем можно будет даже сыграть, не рискуя быть придавленным черным старинным крокодилом.
Вообще, это удивительно, почему ум человека, и сколько раз об этом говорят, но все равно, - почему человек вычисляется по тому, что он имеет? У тебя что есть?
Ничего?
Ну, ты лох!
У тебя тачка? Бентли? Круто! А у тебя что? Дом? Круто. В Испании? Ваще облом! А то, что в голове пусто, что человек не может сложить дважды два и соотнести одно с другим - это уже не важно, мозги же не видно.
Хотя нет, не так. Дважды два как раз может. Считать умеет. Но только свое…
А что, неужели кроме собственности и нет другого ничего? Только то, что твое… что свое…дом, квартира, дача… А там, хоть трава не расти… Еще бы заборчик, чтоб не видно ничего не было. Ни оттуда, ни отсюда… Правильно, не лезьте в частную жизнь. А что тут может быть частного, когда планета маленькая и только одна…
Я еще удивляюсь, что существует все-таки записанное законодательство, которое регламентирует поведение и наказывает за убийство, воровство, изнасилование, грабежи, взяточничество… Странно…. Ведь это тоже частная жизнь. Ну не хватало ему на домик в деревне – а у этого было – ну дал он ему взятку, но ведь сам дал, никто не заставлял… Или, ну да, убил, но ведь как раздражал… И вообще…
Как можно судить – умный человек, или нет? Мозги не видно, красивые они, пустые, дурные, какая модель поведения, что он умеет и на что способен. А решения нам приходится принимать постоянно. Как ты врешь. А как принимаются решения? На основе рефлексии, или оценки? А оценка? Оценка ситуации – как делается? На основе эмоций, или взвешенного спокойного анализа?
А вот животное качество запасаться – это в чести. При этом запасаються не только те, кому есть что запасать. Прикапливают и те, кому,как говрится, до смерти четыре шага. Пенсионеры.
Я помню разговаривала с теткой. Пенсионерка. Так она долго жаловалась мне на маленькую пенсию. А потом прибавила:
- я все равно откладываю. А как же. Мало ли что.
Как жить с таким народом? Я бы вообще перестала им пенсии платить.
Что и чего должно быть мало – не знаю. Я в последнее время живу каждым днем как последним.
Умение врать почему-то особенно ценится в нашем обществе. Как главное качество супермена.
Я помню, когда я устраивала эту выставку, которая так неожиданно пропала, так с концами стибрили, и так ударно для меня - так вот, когда я только собиралась устроить эту выставку в олимпик пенте хоутеле- я встречалась с начальником технического оборудования в этом же гостинице. Нет, у него было что-то другое… Не знаю… может быть бухгалтерия…
Он был русский, работающий среди иностранцев. Он вынужден был делать постоянно умное лицо и был страшно рад приехать как–то ко мне в гости. Художница! Да на фига тут держать маску. Он приехала с вином, наобещал, что будет приводить ко мне клиентов, заказал сам картину и рассказал что у него есть дом!
- У меня есть дом! А у тебя что есть? Вот эта квартира?
Он критически осмотрел малышку-двушку, в которой, он не знал, жила я, моя дочка и мой муж, и была прописана еще племянница, и в любую минуту могла вернуться еще и сестра, моя родная сестра, которая могла оказаться без угла, потому что у мужа приватизированная квартира и ее просто-напросто после смерти мужа выставят его дети из дома.
Я бы предпочла быть бомжем, но иметь власть над своей судьбой. Или хотя бы знать правила игры.


Моя кузина была похожа на скелет. Ребра выпирали у нее, ключицы торчали. Жика – муж ее постоянно был дома. Мне некогда было разгадывать эту загадку. Ела она дома мало, хотя закрома тут ломились от мяса. В коридоре стояли холодильники с телами животных из деревни. Малышка спала в спальне родителей, хотя тут же была маленькая комнатка, которую готовили, видимо для девочки. Тут торчали гвозди, которые я попыталась вытащить и выбросить – слишком опасно были они нацелены прямо на ноги. Светка выхватила у меня выдернутый гвоздь и с ужасом стала его убирать.
- Ты что, он умрет, если узнает, что у него пропал гвоздь.
За столом, на уютной кухне, она почти не ела. Я уже решила, что у нее нервный спазм. Она не может есть в чужой стране - подумалось мне тогда. Однако, много позже, в Макдоналдсе - она нормально лопала чизбургер, или что там у нас было.
Так вот, Светка нагнетала обстановку. Она постоянно обрушивала на меня смесь из попыток совратить меня братьями Иеговы и жутких предупреждений быть осторожной и осмотрительной.
Если мне удавалось вырваться пораньше там, то тут попадала в ночное, но уже домашнее, Светкино, божественное.
Она тоже вела медленные разговоры о том, а что я хочу, и чем готова пожертвовать.
Да боже мой. Я готова была пожертвовать правдой и тем что я реально думаю.
Как я поняла позже, это вообще никого не интересовало. Все это было абсолютной ерундой и не интересовало никого, кроме дураков из фонда культуры. Бой шел на испытания, на измор. И тот, кто устроил этот бой, отлично знал, что я вообще могу думать, что я могу понимать, со своей голубой мечтой о квартире - машине - даче…
Но это будет много позже.
А пока мне казалось, что я и так все понимаю. Все что происходило, мне казалось, было у меня под контролем, во всяком случае, я все секла. Неясно было одно – когда закончится эта проверка, и какие правила игры.
В связи со всем этим положением, которое я наблюдала, я не могла даже сказать сестре, что я без денег. Она все равно не мола мне ничем помочь. Находясь в такой психологической подавленности от старого и чужого мужа. Вот зачем девке нужно было сюда ехать? Ну да, дома у нее отец алкоголик. А тут она наделась, что муж умрет, она продаст трехэтажный дом и вернется в Москву с деньгами и на коне.
Уже под конец, когда я продала картину и немного успокоилась, положа в карман тысячу баксов на багаж, мы пошли с ней в Макдоналдс. Она мне вдруг сообщает, что я должна съездить в гости к тому самому черногорцу, который таскался с нашей чекисткой Катей в кожаном комбинезоне.
- Зачем?
Я уже собирала вещи паковала картинки. Оставалось только дождаться часа взлета самолета.
Мне все эти дела показались чуждыми, мой приезд - напрасным, результаты - нулевыми. Разговоры закончились, ничего не произошло. Намеки не имели никаких ощутимых последствий я с трудом не чертыхалась в сторону всех работников Русского дома.
- Тут недалеко. Сегодня в семь. Поедем, я сейчас возьму такси, мы съездим, ты посмотришь дом, а потом вечером приедешь сама.
Ничего себе, - подумалось мне, но кроме идиотского междометия не пришло ничего в голову.
- А если я не поеду – что – не выпустят из страны?
Вот тут я снова испугалась. В конце концов, я подумала, что нужно было сразу уехать, развернуться и уехать. И я бы так и сделала, если бы не моя выставка, не эти картины, которые составляли всю мою жизнь, и которые нужны мне были во что бы то ни стало. Для будущего. Так мне казалось.
- Я бы советовала поехать. Я не знаю, ну если тебя приглашают в гости, почему бы тебе не съездить?
Высокий странный черногорец был предметом многих воздыханий многих местных женщин. Как я узнала потом, многие хотели его. Но не я. В тот момент мне уже ничего не хотелось. . Мне хотелось только одного. Я хотела уехать отсюда. И все.
- Ладно.
Такси мы нашли легко в этой части города. Искать особняк черногорца долго не пришлось. Свернув на тихую темную улочку, сестренка что-то тихо сказала таксисту - он поехал медленнее. Еле – еле. Стали различимы номера этих заросших кустарником особнячков. Вид у них был как из фильма ужасов. Вот и нужный дом. Темная улица, мрачные дома, заросший заброшенный дом. Просто триллер. Так и хотелось спросить –а во что мы играем? В Акулину?
- Видишь? Вот сюда через два часа и подрулишь.
Был странен сам ритуал. Проехать, посмотреть, как репетиция. Щадящие пытки. Потом приехать в гости. Типа… Кавычки интересно предусмотрены. А потом что? Что я там делать буду?
Одно успокаивало меня тогда – я больше не увижу Белград никогда. Это тешит меня и сейчас.
Вечером, в назначенный час, я ехала на такси к указанному особняку. Дверь мне открыл сам черногорец. В других обстоятельствах будь все на нейтральной территории, в свободной обстановке, я не обратила бы на этого человека никакого бы внимания. Но не сейчас. Я была пленницей. Заложницей. Игра становилась страшной. Правда тогда я еще не знала – насколько. Но я все равно играла, играла из последних, как мне казалось сил, улыбалась и кокетничала. Высокий, лысоватый, каланча.
Лестница наверх так и осталась для меня загадкой. Это была отдельная часть дома. Тут же в гостиной стояла недоделанная антикварная мебель. Недореставрированная. Частично, на нее можно было сесть, частично, она была еще только подготовлена к обтяжке.
- Что за манеры делать из своего дома мастерскую. Разве это солидно?
- Ты будешь кофе?
Все они тут пили кофе и уже достали меня с этим кофе.
Я москвичка, и пью только чай. Чая я могу выпить самовары. Конечно, я люблю кофе, но больше я люблю свою печень и нервы, и не люблю быть очень возбужденной, я и так постоянно находилась в повышенном возбуждении от страха и недосыпа.
Дом был реально мрачный. Кухня, на которую я вынесла свою чашку чтобы налить себе новую – была запущена. Все было новое, но какое-то необжитое, заброшенное, запыленное и засиженное. Как передаточный пункт по передаче… вот только что тут передавали… Я не знаю, и мне было совершенно все равно.
Лампочки едва светили. Тускло и темно. Стало даже страшно. Но ничего страшнее, чем остаться тут – в тот момент для меня не было.
- Он поставил какую-то музыку, и встал передо мной. Я не очень понимала что он бормотал, хотя говорил он по-русски. Кати не было. Потершись пару минут друг о друга, он полез целоваться. Тут же стояла узкая антикварная кушетка, которая смогла-таки выдержать нас вдвоем.
- А что уже пора? – почему-то спросила я.
Все было так по-деловому, как по заранее запланированному и расписанному по часам контракту.
- Пора.
Он разделся чуть в стороне, я не стала снимать верх, стянув с себя только джинсы. Раз так, то уж пусть будет так. Он промолчал. Оказавшись на мне, он медленно двигался, я, в желании поскорее все это закончить стала двигаться навстречу, убыстряя движение и колебания.
- Прекрати, если ты сейчас пошевелишься еще раз, я кончу.
Странно, это звучала как угроза. Наверное, это тоже была модель поведения. Наверное, он привык так говорить Катьке, которой все это было нужно, но мне все это порядком надело.
Я снова качнула телом.
- У тебя страховка есть?
- Какая страховка? Медицинская?
- От беременности.
- Нет, конечно.
- Тогда лежи и не двигайся, а то я не смогу контролировать.
Боже мой, неужели он и правда воображал что продление всего этого дела на пару секунд доставило мне удовольствие? Или это была демонстрация своих возможностей контроля?
Кончив, он тут же, не одеваясь, протянул мне телефон.
- Вызывай такси.
Я послушно набрала номер и снова протянула ему аппарат.
- Адрес, дурак,- по-русски сказала я.- Адрес свой скажи на вашем языке. И скажи, чтоб побыстрее.
Он метнул на меня странный взгляд, и что-то бормотнул в трубку. Мне было так противно, что я старалась не смотреть на этого…красавца.
Такси пришло – не успела я натянуть джинсы. Слава богу. Не пришлось еще и с этим разговаривать. Странно, что несколько слов в постели он произнес почти нормально. Во всяком случае, я сумела их понять.
- Я приеду в феврале. Увидимся в Москве.
Значит примут меня в феврале, - мелькнула мысль. Еще ждать.
Ехать к Светке не хотелось. Опять сейчас начнется про Иегову. Как же называлась то ее секта?
Я взяла курс в Русский дом. Утром я уезжала. Улетала. Картины, уже запакованные, находились там же, в Русском доме, в моей комнате. Аккуратно связанные и перевязанные они занимали всю мою комнату И я хотела их проверить.
До последнего момента мне не верилось, что смогу вот так просто улететь отсюда. Эти два Сережи запросто могли в мое отсутствие подкинуть мне в упаковки наркоту и меня задержали бы в сербской тюряге, и отвечай неизвестно за что. Я не знала, намеки мало что говорили конкретно, иногда мне казалось, что я схожу с ума.
То ли меня проверяли, то ли принимали. То ли русские, то ли англичане. То ли вообще все это было наваждением блокадного Белграда. Кошмар.
Кошмар этот только прорастал.
А я этого еще не знала. Я наивно думала, что окажись я дома, и все будет кончено, потому как дома и стены помогают, и вообще дома есть муж, я все ему расскажу, и он скажет мне что делать и как с этим бороться, и когда в таком случае меня примут.
Ненавижу проверки экзамены и прочее, я ненавижу собирать справки, анкеты, отвечать на вопросы регистраций, и ненавижу начальство. Я ненавижу собрания, членские взносы и партийные билеты.
Да, я понимаю, люди любят играть в игры, и любят ролевые игры. Один лидер партии, другой оппозиция, и все мы это смотрим, знаем что все это ложь, но все равно смотрим и возмущаемся на ложные ролевые реплики. То есть тоже играем. Лжем. Жизнь и ложь… Где грань и что важнее?

Я вошла в Русский дом, подозрительно глядя на всех, хотя тут как всегда было пусто. Хотя, нет, было один раз много, очень много народа. Когда я сняла свою выставку, здесь в этом же помещении повесили сербскую художницу, и здесь было полно камер и людей.
Сестра увела меня тогда в театр, типа большой. Наверное, чтобы я не видела как тут обычно все проходит, и что было бы, если бы сделано было бы все по правилам. Хотя, не мне было дуться. У меня вообще не было давно никакой выставки, даже такой, в пустом зале.
Кстати эта Катя сводила меня к главному редактору их «Политики», толстому лощеному типу, рассуждающему тоже…. Короче опять то же ляля…
Еще я помню, я читала стихи в этом кабаке. Задача привлечь людей, и хоть что-то продать на дорогу – не давала мне спокойно жить - и я договорившись с девушкой гитаристкой, исполнявшей тут русские романсы – устроила пару вечеров своей поэзии. Она играла на гитаре, я читала стихи. Было красиво. Кричали браво.
Но слава переменчива. И на следующий вечер я поняла, что все это было тоже игра, все было подстроено, и это были случайные подсадные утки.
В следующий раз кабак был пуст. Некому было кричать браво или освистывать мои гениальные стихи. Да, у меня все гениально. Но это не важно. Гений всегда одинок и не понят. Это шутка. Нет, это не шутка.

Зато их театр меня поразил прямо в сердце. Мы сидели в первом ряду и было все очень хорошо видно.
Даже тараканы на юбке балерины.
Ушли мы сразу же после первого акта, или как там это называется.

Все было вроде цело. Упаковки на месте, картины, рамы. Никто ничего не трогал. Но до отъезда была еще целая ночь. Можно было сделать все что угодно.
Как мне было страшно.
Я чувствовала, я чувствовала кожей, что что-то не так. Но все это было на грани догадок и ощущений. Никто ничего прямо не говорил. Все просто вели себя не так, как … Как будто бы их построили специально для меня, а меня пытают… Ими же…
Может это какой–то ритуал? Или часть ритуала? Часть ритуала посвящения, к примеру. Когда нужно было подчиниться, и делать то, что говорят.
Смешно вспоминать. Я тогда еще не знала что такое подчинение, и что такое – делать то, что тебе говорят.
Сережа большой перехватил меня на выходе. Я нерешительно открывала дверь, массивную тяжелую дверь Русского дома.
- Ты куда? А прощальный ужин?
- А что прощаться-то? Или тебя завтра расстреляют?
- Блокада еще не кончилась, вдруг.
- Что именно вдруг? Расстреляют?
- Может и расстреляют.
- Тебя или меня?
Вопрос слетел сам по себе. Он не давал мне покоя.
- Да ладно тебе. Даже если и расстреляют, даже если завтра будет круче чем вчера, пойдем, выпей с людьми. Ведь не увидимся же больше никогда.
- Не увидимся, а фотографии останутся. Обещаю, повешу на стенку.
- Кого?
- Тебя я тоже бы повесила.
- А меня-то за что?
- Да за все хорошее. За эту выставку, за подставу, за приглашение, которое я так легко получила в блокадный-то. Почему мне с такой легкостью дали визу в блокадный город?
- Ладно, пойдем, я зря что ль продуктов накупил.
Я женщина. Кроме того, я хотела получить хоть какую-то инфу. Как в песне- желает знать, желает знать, что будет и что будет. Но, как опять же в той же песне, - благородные лгут короли.
КГБ королями не назовешь. В тот момент, время захлопнувшейся ловушки – я готова была пойти куда угодно, за пальчиком сотрудника КГБ. Лишь бы оказаться дома. Потом, осознав, что ловушка-то захлопнулась как раз дома, я могла зубами их разорвать, убить уничтожить, что угодно. Лишь много позже я поняла, какая велась игра и кто ее вел…
Стол был и правда накрыт. Неужели я так предсказуема? Я даже опешила. Мой приезд сюда не был запланирован никем, и нигде. После этого черногорца я должна была ехать домой, к Светке, и ложится спать, и еще у меня вещички кое-какие надо побросать в сумку.
- Сейчас Серега маленький подъедет.
Нет, не так. Он сказал –
- Сейчас маленький подъедет.
Да именно так.
И тут меня понесло. После триллеровского напряжения в этом мрачном особняке, сознание опасности отступило.
Ну КГБ, но ведь свои же. Это был пример рассуждения лохушки. Как будто люди делятся на своих и чужих. И вообще, что значит свой? Я бы даже не стала делить мир на дураков и умных. Все дело в ступенях сознания. Могут быть изначально даны отличные возможности для развития ума, огромный потенциал. А потом человека приходится убирать. Потому что модель сформирована рано, рано он застывает на ступени потребления. Какие уж тут звезды! А кто же будет двигать историю? Кто будет изучать вселенную? Да, все дело в ступени сознания. Что человек смог в себе перебороть.
Завтра, я либо улечу, либо сяду тут в тюрьму. Что тоже выход. Либо я буду уже дома, и никто не сможет меня достать.
Все разговоры были позади.
На столе была горка жареной рыбы. Она красиво румянилась, и бока ее маслились в свете зажженной свечи. Вино белое, бутылка покрылась капельками пота от тепла комнаты. Красные бокалы стояли огненными напоминаниями о летнем солнце. За окном падал снег. Конец декабря уже громко вопил о наступающем новом годе. Тонкие кусочки сыра призывно белели в хрустале – кажется, это была пепельница. Виноград золотисто светился в маленькой емкости – наверное, это была сахарница.
При виде всего этого по-домашнему, без выкрутасов разложенного великолепия у меня закружилась голова. Я поняла, что уже давно ничего толком не ела. Ну, кроме тех поджарок на улице среди дня.
С жадностью я набросилась на рыбу, кусочки которой аппетитно хрупали. Я брала ее прямо руками, не думая как это выглядит. Вино я не тронула. Я и так вдруг расслабилась, почувствовала себя почти дома. Почему родной язык производит сразу такое впечатление? Обманчивое.
Пришел Сережа маленький. Он сел рядом, старательно изображая пьяного. Временами он забывал о своей игре, видимо недоставало опыта и выдержки, а может просто не хотел выглядеть так, как должен был согласно сценарию. Игра шла так, как и должна была идти.
Все было непонятно. Все абсолютно. Я ломала голову, и сходила с ума, временами мечтая прекратить все, и жить в деревне немощной старухой, временами наполняясь решимостью выдержать все, все перетерпеть, обмануть всех и стать тем, чем мне и положено быть в этом мире полоумных идиотов.
Завтра я улетала. Это вселяло надежду, что все в моих силах. Раз я выдержала белградский кошмар, мне все было по плечу.
Высказать им все напоследок. От этого не могло удержать меня даже сознание, что я еще не дома.
- Зачем вы приглашаете художников, если не делаете выставкам никакой рекламы? К чему тащить и обманывать людей, они едут в такую даль, тратят деньги, надеясь на внимание и реальную, работающую выставку. Художники, они же последнюю рубаку за возможность выставиться готовы отдать. А вы просто надуваете их, ставя галочку в плане проведения мероприятий. Сами черти чем тут заняты. Только не говорите, что разведкой. Смешно. В наше время разведка… Люди предсказуемы как крысы в клетке…

Тогда я еще не знала насколько я права насчет предсказуемости…
- Ритуль, ты сердишься? – смешливости маленького не было предела.
- Ваша работа идет, а выставок, как таковых нет, потому что зал пустой. Да и как люди сюда могут придти, если они ничего об этом не знают. Что же вы тут только своим шпионством занимаетесь? Даже ради прикрытия стоило бы провести хоть одну нормальную выставку.
- На что ты жалуешься? У тебя же была встреча с редактором «Политики». И статья будет в журнале. Ты же интервью давала.
- Не болтай ерунды. Статья будет в январе, когда я уеду, зачем тогда вообще нужна будет эта статья? Скажи мне на милость? Реклама по-моему - это вроде то, что рекламирует существующее, или будущее, - чтобы дать возможность людям сходить, увидеть, оценить, но не уж никак не то, что тю-тю, давно исчезло с горизонта их возможностей.
- Тебе не угодишь, тебя сводили в самый престижный журнал, познакомили с самым влиятельным человеком, а ты все недовольна.
- Да мне то уже все равно, я уезжаю, жалею только о собственной дурости, что поверила обещаниям. Ваша Катя мне такое по телефону пела, что и то и се, и по телеку дадут анонс, и по радио и по печатным будет объява и рекламка, а в результате, - приехала и просидела в подполье. Зачем было звать? Для вас лично, я могла приехать с фотографиями, без картин, или даже просто выслать вам набор фотографий.
- А тебя то посмотреть?
- и свое фото тоже…
- Ты лучше поешь. И не говори глупости. Я весь город обзванивал, чтобы тебе клиентов достать.
- Это лапша или вермишель?
- Для тебя – только макароны по-флотски.
- Врать-то зачем? Зачем обзванивать, когда нужно просто делать хоть какую-то рекламу. Ни афиши я не видела, ни анонса по каналам.
- Ты куда приехала? Тут война идет. Понимаешь? Война.
- А звали тогда зачем? Может, я не понимаю что такое война, на меня бомбы не падали, и дуло не целилось. И вообще, я фаталистка.
- Лопай, фаталистка. А то умрешь от недосыпа и голода.
- Откуда знаешь, что я почти не сплю?
- По тебе детка видно.
Сережа большой был почти мой ровесник. Ну, может лет на пять - шесть старше. Сережа-маленький – был пацаном. Только что закончившим школы КГБ, или что там у них есть в плане образования. Ему было лет 25, не больше. Он молча смотрел на всю нашу перепалку, и ухмылялся.
- А ты что, все анекдоты забыл?
- Нет, я их знаю наизусть.
- Ну, давай, скрашивай последний вечер. Рассказывай анекдоты.
Я встала, прошлась по кухне. Пламя свечей колыхнулось, следуя моему движению.
- Ты ужасно выглядишь, тебе надо немного расслабиться. Страх сковал все твои мысли.
- И что? С чего ты взял, что я чего-то боюсь? Просто спать очень неудобно. А вы тут постаралась, чтобы все провалилось.
- Послушай, мы тебе даже презентацию сделали.
- Да все это неважно, я завтра улетаю, слава богу, надеюсь, я не увижу Белград никогда.
Синий свитер мой отражался в пустом окне, выходящем на близкую и глухую стену. Итальянский рисунок пестрой шерсти создавал иллюзию яркой мозаики на серой стене. Моя голова с туго схваченными белыми волосами казалось врезанной в стену каким–то чудным образом, плотно, без щелей и зазаубринов, как граффити, что ожило и приобрело вполне определенные очертания живого человека.
- Вот, смотри, - я показала свое отражение.- А ты говорил стенка – это страшно. Все зависит от нас. Какие мы, так и тут, если глухие, и мрачные, то и стена – кажется той самой.
Мне нужно было ехать к Светке, там стояла еще несобранная сумка. Да и вообще, что было разговаривать с этими ребятами, чей образ мыслей был вполне определен выбранной ими работой. Я ненавижу цинизм и ложь. А если они не будут цинично врать и использовать людей, то их просто выгонят со службы.
- Ладно ребятки, мне пора, я вижу вы хорошо тут обитаете, выпытать у меня нечего, военных секретов я не держу, и не ворую, и не нужны мне они, - закопаться не успею, а потепление - так море придет к Москве и будет у нас курорт – высший класс. Что вам надо, я не знаю, и знать, если честно – не хочу. Противно мне уже все это. Я анархист, хотите - убейте, хотите - нет. Можете даже в замок Ив посадить, если клад за это дадите.
Зачем я это сказала!? Я еще тогда не знала, что и заключение, и испытание одиночеством - все это у меня будет. И шутки мои были практически пророческими.
Все это только начиналось, а мне казалось, что заканчивалось!
Сережа – маленький встал. Он вдруг подхватил меня на руки и понес в другую комнату. Туда, где в глубине темноты стояла большая кровать. Огромная комната тонула в полумраке – колеблющийся свет свечей из кухни лишь слегка обозначал предметы тут, разбивая серую черноту. Я не стала сопротивляться, махать руками, смеяться, и кричать, что-то типа пустите меня, мне тут все надоело. Я просто обхватила его шею и поцеловала. Поцелуй получился. Он умел.
Расслабится, подумала я, - это закуска, или еще одно напряжение? Зачем такое нагромождение? Что это такое? Или это испытание?
В голове путались мысли, целоваться тоже было приятно, истома и тепло завладело мной, не отгораживая тревожных мыслей - зачем?
Сзади меня подхватил Сережа - большой. Он взял, оторвал меня от губ пацана и положил на кровать, вытянувшись рядом. Руки маленького я почувствовала сзади - он обнимал меня за талию, обхватывая живот, и спускаясь ниже, туда, где две брючины соединялись.
Все же, наверное, что-то было в этой соленой и жареной рыбе. Наверное именно тогда я получила какой-то наркотик, потому что успокоение надвинулось на меня, как-то искусственно, отгораживая проблемы на задний план, наплывая лишь спокойствием и чувственностью, двумя парами мужских крепких и сильных рук.
Сережа – большой был у меня перед глазами. Он медленно стаскивал с меня свитер, руки молодого парня расстегивали мои джинсы. Сама я спиной ощущала тепло того, что сзади, он вплотную прижался ко мне и его дыхание и прикосновения ощущал мой затылок и ухо. Сознание отказывалось сопротивляться. Тело – тем более. Сладкое расслабление разливалось вместе с нежеланием думать и анализировать, сомневаться и тревожиться.
Две пары рук сделали свое дело – я оказалась совершенно обнаженная между двумя такими же голыми мужскими телами. Старший вошел в меня первый. Мое колено лежало у него на бедре. Он убедительно припечатывал меня в младшему, придерживавшему меня сзади за талию и поглаживавшему мою приподнятую ногу. Мой затылок ощущал его учащенного дыхания. Несколько сильных толчков, и первый вышел, решив сделать перерыв, не доводя дело до конца, и тут же, сзади, между моих расщеренных ног я ощутила скольжение внутрь нового члена, тут же занявшего место первого. Новые толчки прижимали меня теперь к первому, заставляя касаться его губ, носа, ощущая мокрость его тела, и жар его дыхания. Мои соски плотно и удобно лежали в маленьких и нежных пальцах младшего. Что он делал - невозможно было осознать, он не дергал за соски, не сжимал грубо их, нет, он мягко, как волны поглаживал и проводил по груди, заставляя меня терять последний рассудок, что еще пытался уехать домой, к Светке собирать вещи. Как мягкая кукла, я переходила из одних рук в другие. Хотя руки гладили, ласкали, трогали меня постоянно, не давая вырваться из наркотического погружения в чувственность и желания. После младшего был опять старший, и потом снова младший.
К утру я уже не помнила, что и как было. Я еще спала, когда почувствовала, что меня одевают. Даже не пытаясь разбудить меня, старший взял меня на руки и спустил вниз, погрузив в машину. Я с трудом различала за окном мелькание знакомых улиц. Время от времени я снова проваливалась в сон, хотя легко поднялась на пороге Светкиного дома.
Глубокое торможение давало мне возможность на ровном безэмоциональном фоне наблюдать за собственным отъездом из Белграда, как будто все происходило не со мной, а смотрю фильм о себе, и все знаю заранее, что и как будет. Что это был за наркотик, я так и не узнала, но по возвращению в Москву у меня две недели болел живот.
Спокойно выгрузив свою сумку в машину к фсбешникам, я попрощалась с сестрой, как оказалось рано – она тоже поехала меня провожать.
Весь полет я проспала. Пропустила даже обед, с которым обходили стюардессы пассажиров.
Рядом сидел серб и что-то пытался мне сказать, нас смеси английского сербского и русского. Да, безусловно, он не мог мне подсунуть наркоту, я получила ее раньше, в Русском доме. А тут он мило позвал стюардесс и потребовал для меня, проснувшейся, еду.
Передо мной оказалась тарелка с то ли рыбой, то ли с курицей.
Есть я не хотела, но заторможенное сознание не давало мне возможность контролировать свои поступки. Машинально я умяла порцию, и с запила ее горячим чаем, который тут же появился передо мной сразу же после опустения моего подноса. Серб опять попытался мне что-то сказать, но я снова отключилась.
До сих пор удивляет меня тогдашняя способность просыпаться вовремя. Я спала, я точно ничего не помню, ничего не слышала и не помню, как и сколько шел полет и куда делся мой сосед. Но когда я проснулась, все выходили, самолет был на земле, я была пристегнута ремнями безопасности, хотя не помню, как и когда я это сделала.
Муж встречал меня с испуганными глазами. Картины мы погрузили на газель и благополучно привезли домой с тем, чтобы на следующий день отправить все эти картины в олимпик пенту хоутель- где находилась моя выставка до Белграда. Тридцать картин я выставила тут, в зале Одесса, в гостинице, использую зал как хранилище, в преддверии своих больших и главных выставок.
Мастерской у меня не было, крохотная квартирка, в которой жила моя семья не вмещала и не могла вместить все эти картины вместе с рамами и подрамниками. К тому же, все-таки картины кто-то видел, они были не под замком, и я всегда могла привести туда кого-то, кто вдруг решил купить у меня картину.
- А что они от нас хотят? – это был первый вопрос моего мужа, когда мы оказались дома, и тихо сидели перед телевизором, не особенно внимая вещаемому.
И вот это оказалось для меня неожиданностью. Его нескрываемый страх стал продолжением моего белградского страха, и усилил его до ужаса. Исхода не было. Кошмар шел за мной по пятам.
Я не удивилась, что он в курсе всего. Хотя – чего всего? Ничего собственно не было, кроме догадок, странных совпадений, и странных преследований, проходящих на грани миража. Я ничего не знала, ничего не могла сказать твердо, ни в чем не была уверена.
- Я не знаю. Может денег? – неуверенно я взглянула на мужа, не зная, что у нас поставлено дома – прослушка или камеры. Скорее всего и то и другое.
Размышления на эту тему вогнали меня в ступор. Я ни о чем не могла думать, кроме того, что за мной наблюдают дежурные у камер, хохоча над тем, что я говорю и предполагаю, либо издеваясь над моими движениями и действиями. Но все это были лишь цветочки по сравнению с тем, что меня ожидало впереди.
- Каких? У нас они есть? Откуда денег? Какие у нас деньги? Пара тыщ, что еще осталось после твоей поездки в Белград?
- Ну как, а вдруг Фаед выставит мои картины в Лондоне, и стану вторым Сальвадором Дали, и буду грести миллионы, - вот может они хотят, чтобы подписали договор об этих деньгах? Будущих?
- Так их могут просто не дать? А зачем тогда все?
Я не стала уточнять – что именно - все. Я боялась даже произнести слова – подслушка, и камеры.
- Может это масонская проверка? И меня скоро примут? Ну перед тем как стать знаменитой, человек должен пройти проверку?
Это было последнее мое предположение. Я не знала, что было тут, в Москве, что сказали мужу и кто и чего именно хотели от него. Спросить его я тоже боялась, не желая подставлять его, или усиливать все это…
Но он был действительно напуган. Даже больше меня.
Все мои мечты, что я приеду домой, и все закончится - рухнули.
Как хотелось вернуться домой, а дома не было. Дома – своего укромного уголка, где все знакомом, где можно спрятаться и забыться, где постель пахнет тобой, а полотенце тебе знакомом до ниточек, где… Всего этого не было. Я как стояла посреди темного леса, так и осталась стоять все там же, в Белграде, на пустой остановке, там, где обратной колеи – не было видно. Ни справа, ни слева, ее не было вообще. Куда деться? Назад, или вперед, а надо? Так хотелось прижаться к мужу и получить все ответы на все вопросы, а он сам был напуган не меньше меня. Дома, как такового не было.

Я просыпалась утром – напротив дивана стоял комп. Уверенность, что именно тут установлена камера заставляла меня обливаться потом каждый раз, как сознание кто я и что я замещало место сна. Пробуждение было нежелательно, я не хотела вставать, ужас стискивал мозги, я не знала, что делать.

Практически сразу я начла кашлять. Не знаю, возможно, в следствии того наркотика, которым накормили меня в Белграде, но чувство постоянного першения и желание кашлянуть преследовало меня.
Но это все было ерунда, просто мелочи. Главное что хотелось мне больше всего – обрести дом, спрятаться. Спрятаться от вездесущих камер, от прослушки, от преследовании.
Армия фсбешников ходила за мной теперь открыто. Более того, они афишировали себя, демонстрируя свою слежку и постоянное сопровождение. Табуны одинаковых мужчин – на одно лицо, с одинаковыми светло соломенными усами одним фасоном –с одинаковыми шапками с козырьком стали преследовать меня. Куда бы я не пошла – они всюду были. В метро, в магазинах, в такси, которое я останавливала. Всюду.
Мысль спрятаться овладела мной безгранично, - мне уже было ни до чего.
Я все еще бегала - я бегала по часу в день – но стала делать это по ночам – а чего беспокоится, раз все КГБ встало под ружье. Но темнота на освещенных фонарями улицах города меня не скрывала. Я выходила в лесу, когда ехала на дачу, - и несколько минут – прогулка по лесу – немного утешала меня – но не надолго. Мне казалось, что и тут, на каждом дереве - все под наблюдением.
В магазинах, на улицах, в автобусах - везде повторяли мои слова, мои интимные действия, смеялись над моими привычками, обсуждая их вслух и просто разговаривая так, чтобы я слышала. Я начинала раскаляться от ненависти и злобы.
Но куда деться? Рядом были мои близкие – муж и дочка. Куда отступать?
Куда прятаться? Куда бежать? Кому жаловаться?
Кашель! Я возьму дочку и мы поедем в Египет! Но ччч…я никому об этом не скажу.
Там нет визы, получаемой в Москве, прилетаешь, ставишь визу – и все. Я нашла объявление о горящих путевках и в тот же вечер съездила в фирму и купила туры. Рано утром мы с дочкой летели в Хургаду. Москва, с армиями преследователей и подслушивателей оставалась внизу и на севере.
Все было отлично. Пятизвездочный отель встретил нас февральской пустотой, теннисные корты манили неразгаданной глупой игрой, крытый бассейн голубел бурлящей теплой водой. Я плавала и не кашляла.
Два дня мы наслаждались пустотой и свободой. Хотя какая может быть свобода в пустыне. Кругом была пустыня, уйти было некуда, гостиница ограничивала передвижения.
Хургада – мало сказать что это за пристанище бомжей. Но бежать тут точно некуда. Рынок - самое смешное место, кучи арабов торговавшиеся до беспредела…
Два дня. Все быстро кончилось. Утром третьего дня все столики за завтраком были заняты. Откуда столько вдруг туристов, возникших ниоткуда именно в этом отеле? Куда не глянь – всюду взгляды - боящиеся меня потерять из вида.
Сесть за столик и встретиться с взглядом упрямо направленным тебе прямо в глаза.
Молодой человек с круглым лицом и голубыми глазами с ненавистью в упор смотрел на меня.
Что я ему сделала? Я обычный человек. Я ничего никому не сделала, я никого не убила, никого не обокрала.
Может я и враг кого-то, но вовсе не лично его, и тем более я не враг нации, или государства, чтобы смотреть так на меня. Или ему в Египет не хотелось в командировку ехать? А я то тут при чем? Сам работу выбирал. Уверена, что пришлось бы расстреливать меня, он на меня же с ненавистью смотрел бы, а не на себя… И уж вряд ли бы повернул дуло пистолета в свою сторону… Хотя я бы…с такой работой… выбравших ее.. расстреливала бы…
Короче - оставшиеся десять дней были испорчены. Нас окружали постоянно большое число людей. Если автобус шел на экскурсию - то он был полон, и все рядом сидящие говорили о нас, обо мне, об моих проблемах, -вплоть до похудания.
От нервотрепки и постоянного кашля – я перестала бегать и потолстела. И отовсюду сыпались советы, что мне есть и когда. Что и как нужное есть, чтобы вылечить кашель, рекомендовали, что покупать и прочее.
Я вернулась домой разбитая и еще более растерянная.
Друзья и знакомые, если и звонили мне, то говорили заготовленными текстовками. Они постоянно говорили о моих привычках, или командные рекомендации сделать то, или это – заканчивали их мессаги. Я перестала звонить всем. Постепенно и мне перестали звонить.
Я осталась одна.
Это была иллюзия.
Потому что сотни, тысячи людей окружали меня постоянным пристальным вниманием.
Я старалась изменять маршруты, меняла магазины. Я ходила не туда, куда обычно, чтобы меня не встречали вдруг набежавшие очереди, или разговоры в кассах о том, куда и как я засовываю тампакс.
Но все это ничего не меняло. Я уже не мгла рисовать. Я не могла думать и держать кисточку под таким нажимом и натиском агрессивного внимания.
Выжить…Выжить… Выжить…
Так прошло несколько месяцев. Я была блокирована неким пространством. Камеры, камеры, камеры. Везде были камеры. Я чувствовала это кожей.
Еще немного, - успокаивала я себя - потерпи, это не будет длиться вечно,
Это очень дорого стоит, да кто ты такая, чтобы пасти тебя самолетами и поездами. Я не знала ответов на эти вопросы. И уже не хотела знать. Я сломала себе голову – что им нужно от меня? Ни один ответ не казался мне вразумительным.
Все слишком долго тянется.
Когда же это кончится?
Я хотела только вырваться живой, я проклинала все, свое самолюбие, свои желания, свои дурацкие поползновения куда-то, да не надо мне ничего! Я больше ничего не хотела, лишь быть обычным человеком, за которым никто не следит и никто не ходит. Быть как все…
Но все еще не сознавала всей опасности, я не знала, во что ввязалась. Вернее, что ввязало меня.
Кто эти люди, что они хотят? Не могут так проверять обычного художника.
Я не знала, что мне делать.
Дача не принесла успокоения. К тому же, кто-то залез туда и унес практически все, что смог унести - кроме стен и старых диванов. Телевизор, чайник, даже часы со стен исчезли.

Лето не вылечило мой кашель. Но я все еще улыбалась, все еще верила, что силы эти добрые, что они хотят мне добра и пасут меня для будущего.
- А может, обо мне просто забыли? А эти–то и ходят. Им что – лишь бы зарплата шла.
Наивная. Или недоразвитая. Я спасалась только от подслушивания и от подглядывания. А главное испытание было еще впереди. Я тогда не знала еще, что игра идет на жизнь, а не на выигрыш, не на деньги, а на выживание.

Летом я решила, что поеду с дочкой в Барселону. Кашель лечить.
Барселона – была постоянным нашим местом отдыха. Это было привычное место, я знала там приблизительное расписание всего, и знала как там и что. Гостиница, новее окружение, люди, - я так хотела увидеть других людей, я тогда называла их настоящими.
Настоящих – значит других, не тех, кто ходит за мной.
Другая страна, другая обстановка, да, пусть камеры, но это будет не мой дом, не мои обычные условия, а что-то другое.
И может быть, и я увижу, наконец, кто руководит этими действиями, может я смогу вычислить того, кто ведет слежку. Эту мразь. Иначе я про себя их и не называла.
Ведь ясно же, что наблюдение и операция ведется русскими, а центр – где-то еще. Но где – это уже было для меня не важно. Одно я понимала точно и четко - это было большое дело, очень дорогостоящее, очень масштабное, и стояло за этим реально богатое и мощное формирование.
А русские. Ну что русские. С ними наверняка можно как-то договорится. Я же тоже может быть смогу потом помочь. Чем и как я не знала. Я знала только одно – я больше всего этого не выдержу. Я не могу больше дышать под постоянным наблюдением камер. Глотка свободы – все, что мне хотелось. Глотка бесконтрольных действий, и глотка свежих людей.
Улыбка все еще клеилась к моим губам. Как минимум я хотела понравится.
На уме постоянно вертелось избитое – тайна рождает любовь.
Соображения о том, может ли понравится женщина, которая полностью открыта - о которой известно все – как она ходит, как она бегает, как она моется, как подкладывает тампоны, как вытирает попу, в конце концов, и как… - этот вопрос реально занимал мои мысли.
Уровень сознания …в то время. Сейчас мне стыдно… Кому я хотела понравится? Тому, кто вел операцию - кто непосредственно следил за мной, кто отдавал распоряжения по моему мучению и испытаниям. Не тем, кто отдал приказ.
- А может обо мне забыли?- это вопрос вырвался у меня к концу лета.
Муж пожал плечами.
- Кто забыл?
- Ну, как кто? Те, кто отдал приказ следить за нами, кто посадил нас под колпак. Может команда была, а теперь о нас все забыли.

- Да ты столько не стоишь, сколько уже потрачено на все это денег, – как-то услышала я на улице крикнутое прямо мне в глаза.

- Я столько не стою, сколько уже потрачено на все. Эту кутерьму. Пора уже меня принимать в эту ложу, или куда там. Ради чего ведется вся компания?

- Может, о нас забыли?
Муж удивленно посмотрел на меня.
- Может, тебя уже приняли.
Пришел мой черед удивляться. Что значит приняли? А почему тогда все это не заканчивалось? Я хочу лечь в постель спокойно, закрыть глаза без камер, выйти утром на улицу и не увидеть знакомых старых физиономий в метро.

Действительно все длилось и длилось. Никто не жалел денег на сопровождение. Весь самолет в Барселону был забит кгбешниками.
Но я улыбалась. Я красила губы. Да тогда я еще красила губы и мазалась дорогими кремами, подкрашивала глаза.
Как все это смешно мне сейчас вспоминать.

Никто, ни один человек не способен любить так женщину, чтобы попереть простив этой силы ради нее. А сила была огромная. Я этого не понимала тогда. Романтик. Единственный и последний. Но мне ничего особенного и не надо было. Просто какую-то информацию. Хотя бы о сроках - когда же будет конец.
Барселона встретила нас полным отелем русских. Русские были даже на нудистом пляже, на котором вообще никогда за четыре года что мы туда ездили – не было. Но это еще не все. Они бегали по пляжу с фотоаппаратами и щелкали мою обнаженку. Почему-то это впервые довело меня до слез. Или нервы были на пределе, но я со слезами встала и ушла с пляжа. Да, я была на взводе.
Рядом снами номер занимала худенькая женщина из Самары с дочкой – почти ровесницей моей. Девочки тут же подружились. Женщина прилипла ко мне как банный лист. Она ходила со мной повсюду. Она разговаривала и разговаривала. Она не замолкала, вытягивая из меня нервы. И наконец, я услышала угрозы.
- Ты знаешь, что могут сделать? Ты такая наивная. Могут ведь запросто посадить твоего ребенка на иглу. Изнасиловать. Убить. И что ты будешь делать? С дочкой наркоманкой? Или инвалидом?
Я все поняла.
Нужно было четко следовать их советам, инструкциям, рекомендациям. Слушаться, забыв полностью о своих желаниях и потребностях. Делать то, что скажут они.
Я не знаю как кто – но на меня эти угрозы полностью подействовали. Дочь была для меня всем. Все что я делала все свои последние годы, да что говорить, все что я делала после рождения дочки – было для нее. Для себя я ничего не хотела. И мужа… Тоже могут избить, оставить калекой, могут и убить.
Я ревела все ночи. Куда бежать? Как скрыться? А как бежать с ребенком? Без денег? Куда, как спрятать семью, как обезопасить ребенка? Мужа? Я ничего сама по себе для себя не значила. Я…. А может мне лучше умереть? И все кончится…
Как я могла подставить так свою семью! Своих близких! Я думала я работаю на них, оказалось, я подвела всех под кошмар, который длится и длится и все никак не кончается.
Угрозы были вполне определенные. Странно, я же ничего не пыталась предпринять. Или эти мои поездки – расценивались, как попытки исчезнуть, скрыться, как новые и новые расходы, на которые я развожу преследователей.
Тяжелые размышления приводили меня в постоянным рыданиям. Я плакала каждый вечер, и уже ничто не могло меня сдерживать. Лицо опухло от постоянных ночных слез. Я ничего не соображала.
На что я и на кого я могла рассчитывать. Кто мог мне помочь? Кому обратиться. Я устала.
В последний день за нами не приехал автобус. Мы стояли с ребенком у подъезда гостиницы, скоро уже пора было вылетать из Барселоны, а автобуса не было и не было. Слава богу – у меня осталось несколько монеток – денег с собой у меня было не очень. Я позвонила из автомата гиду. Слава богу – у меня был телефон нашего гида. Она очень удивилась, что автобус к нам не заехал, и сказала стоять у подъезда, там где стоим. Час страха, сменился роскошным автомобилем, высланным за нами. Он довез нас в аэропорт.
Я прошла весь самолет вдоль и попрек. Я рыскала глазами по этому сборищу –сплошь знакомому друг с другом. Они это даже и не скрывали. Целый самолет был знаком между собой, как маленький отдельчик одного предприятия.
Я прошла паспортный контроль последней. Я хотела видеть - кто все это дело ведет. Кто и что это за мразь, кто эта сволочь, что мучает ни в чем не повинную семью, ничего не знающую и ни в чем не замешанную.
Ну, каюсь, я думала, что я самая умная, и хотела квартиру, машину, дачу, и прочее… Но кто нет мечтает обо всех этих… глупостях…как я потом поняла…
Теперь я понимаю, что я не могу войти в этот круг, да и не хочу я туда больше. Не нужны нам проверки, только отстаньте от меня и моей семьи.

Спустя три года эта худенькая хрупкая женщина из Самары или Саратова приехала ко мне в гости вместе с дочкой. Я до сих пор удивляюсь людям, которые сначала изрыгают угрозы, а потом рвутся в гости. Неужели она думает, что я улыбаюсь ей в душе? Доводить и преследовать меня в Барселоне и потом … хотя… может и ее приезд в гости был тоже заданием? Так же как и в Барселоне… Но вид работы не оправдывает ее исполнителя…
Перед отъездом из Москвы мы зашли в Макдоналдс. Моя дочь держала на руках собаку. Щенок пойнтера радостно проглатывал котлеты. Они нас заметили первыми.
- Рита! – я не могла поверить собственным глазам.
Думала, что эту парочку я не увижу больше никогда. Они «случайно оказались в тушинском Макдоналдсе! И поехали с нами.
Ее дочка – уже студентка, все так же была похожа на Лолиту с круглым лицом и тупым взглядом.
- Как тебе подмосковная дачно-котеджная архитектура - кивнула я ей, показывая домики в окошке автобуса.
Лолита тупо и мутно взглянула в окно, потом опустила глаза и сказала – у нас в Самаре лучше строят.
Тонкая матовая кожа, большие голубые глаза, светлые волосы вполне компенсировали некоторую умственную недоразвитость. Жених ее был сыном прокурора этого самого не то Саратова, не то Самары. Провинция. Ненавижу провинциалов.

Страх липкими пальчиками все глубже и глубже заползал в мою душу, не оставляя надежды на хороший конце, да и вообще хоть на какой-то конец всего этого.
А финал был далеко. Им даже не пахло, и о нем даже никто не говорил. Сейчас, вспоминая все это, я удивляюсь, как я тогда не чокнулась. Страх, это очень сильное чувство само по себе, а страх за своих близких - от бессилия и безнадежности – сворачивает мозги напрочь. Я сама уже ничего не способна была соображать. Я могла только бояться.
Боялась я всего.

Назрела необходимость идти к стоматологу. Я привыкла следить за собой, и особенно за своими зубами. Я пребывала в блаженной увере6нности, что, если бы каждый человек следил за собой и регулярно посещал бы стоматологов, то никто без зубов бы не остался.

После Барселоны я подстриглась до ежика.

И вот тут надо мной испробовали настоящую физическую пытку. Сделав укол, мне драли нерв вживую. Издеваясь надо мной и рассказывая невероятные сказки о том, что укол якобы не подействовал. Я не наркоман, чтобы на меня не действовала анестезия.
Я не маленькая, и знаю, как и что действует.
Однако тут в кресле я растерялась. Когда тебе дерут в живую нерв да еще и причитают – потерпи немного - сейчас уже хвостик остался - поневоле думаешь – врач знает что делает.
Но потом я взбунтовалась.
- Слишком больно – терпеть не могу.
- Хорошо, я заложу мышьяк, придешь потом.
Короче, от мышьяка воспалилась десна – и зуб я сходила и удалила ночью, у хирурга. Оставлять его было нельзя.
И вот тут я решила объявить голодовку. Я так и сказала это вслух. Мужу и дома, перед компом и везде, где думала, что стоят камеры.
- Я объявляю голодовку! Либо вы прекращаете меня преследовать, либо я перестаю есть.
Какая глупость. Только сейчас я понимаю, что объявление голодовок это все такие смехотворные глупости, что смешно все это, что нет никому дела, как ты и что, и все дело не в том, что ты угрожаешь и что ты голодаешь, а в том, чтобы изменилось твое сознание, чтобы ты прошел через унижение поражения, бессилия и собственной незначимости.
Ты – никто и звать тебя никак, ты пылинка, ни кому не ненужная, незаменимых нет.
Да все так, но слишком много ходило за мной людей, слишком дорого я стоила, вернее не я, а те преследования, слежка, и что там еще, сколько людей! Сколько людей задействовано во всем этом. А зачем? Что я могу? Зачем все это делать, чтобы выдрать мне зуб? Конечно, же не их, а мой, мой зубик.
Как смешно сейчас об этом вспоминать. Мой зуб мне казался дороже всего на свете. Никак и никакие блага не могли в моих глазах окупить мой собственный почти целый родной зубик, который я так любила как часть меня, любимой.
И я начла голодовку.
Она была неполной. Я пила кофе, это я позволила себе, и в кофе я наливала сгущенку. Начала я голодать в октябре, пятого числа.
Голодать тяжело первую неделю. Сносит крышу конкретно. Кажется – вот лежит кусок хлеба - почему бы не положить его на зубы, не пожевать. Сознание уходит от вида куска, любого, даже черствого черного хлеба. Хочется не есть, не именно есть, а хочется жевать, что-то пережевывать, что-то ощущать на языке и во рту. Особенного голода с кофе и сгущенкой в
этом кофе я не чувствовала, а вот жевать хотелось.
К концу месяца я стала готовить всякие вкусности по ночам. Спалось очень плохо. И первые недели я старалась не выходить, опасаясь голодных обмороков и неприятностей. Но потом я стала ходить в магазины, и по ночам, когда спать было невозможно – я стала делать запеканки - со всевозможными начинками и оболочкой. Чего только я не наделала. И креветки в сметане с картошкой, и мясо с сыром и рыбой… Короче – составляющие были самые неожиданные.
Но есть – я не ела. Я твердо держалась, полностью уверенная, что в моей кухне полно камер, следящих за всем, что я делаю и ем.
Ничего не менялось. Никто не отступал. Все так же на улицах во всех моих передвижениях меня сопровождали усатые сыщики.
Но… Держаться до смерти мне не удалось. Перед самым новым годом заболел живот. И я купила куриных крылышек.
Да, я сдалась.
- Ну и чего ты добилась? – спросила меня моя старая подружка –одноклассница. – Зачем ты бунтовала?
- Я не знаю, но попробовать-то стоило.
Настроение было хуже, чем обычно. Одно радовало меня - постоянное покашливание прошло. Я перестала кашлять, но слегла с больным кишечником. Племянница приезжала делать мне капельницы. Она не могла попасть в вену по десять раз. Все руки были исколоты до синевы, как у наркоманки. Я лежала, и чувствовала температуру, с ужасом предполагая худшее - рак.
Но даже близость болезни не сломила мое сопротивление этим…тем, кто ходил за мной.
- Вы знаете, как я волосы в последний раз покрасила? – слышала я в очередях, и далее следовал рассказ, как я красила волосы в последний раз. Все, вплоть до самых интимных подробностей я слышала о себе в автобусах и магазинах.
Зачем это делалось? Чтобы показать, что ни один мой шаг не остается незамеченным. Что все мои действия под наблюдением. Я полностью под контролем.
Постепенно я снова стала выходить. Месяц я провалялась дома на диване, перед телеком, с температурой. Но я все еще смеялась.
- Запомните нас веселыми! – вечно повторяла я, как будто все это была чья-то шутка, очень веселая, схожая с объяснением в любви.
Да, вот насчет любви - это точно - были ассоциации. Даже непонятно – откуда они возникали. Как будто я держала осаду влюбленного в меня до безумия человека, который не дает мне прохода, не дает мне дышать, не дает мне жить самостоятельно.
Да и сами они разыгрывал и эту карту.
- Моя любимая в луже, - часто я слышала рядом.
Непонятно только что это была за лужа, я ничего не понимала. Лужа мерзости их работы и их самих, способных на такое.
И это так раздражало, убивало, я не знала правил, я не знала, что это за игра, я ничего не знала, и так страшно и неприятно участвовать в игре против воли, и быть при этом дичью.
То что меня ловили – было очевидно.
И вот пропала выставка.
Это было так неожиданно. Я все могла предположить, но украдена выставка. Или…
Я нужна им как художница?
Вряд ли как шлюха.
А может просто в Лондоне? Как фигура против королевы?
Что же происходит? В центральном Офисе на меня набросились – что долго не была. Странно.
- У вас все мои координаты. Разве позвонить художнику так сложно – тем более, если вы снимаете выставку. Вы же меняли ее давно – почему же не позвонили мне, не сказали?
- А почему вы сами сюда не приходили?
- А картины где? Вы сняли – и что на улице все раздарили?
- Нет снесли в подсобку.
- Показывайте, где подсобка.
Подсобка была пуста. Тут было что угодно, но моих картин тут не было.
Я шла в распахнутой шубе и думала о том, как я попала в этот чертов отель.
Мне так хотелось сделать выставку. Так хотелось. Моя одноклассница.
Да, точно это была она. Она позвонила и предложила ренессанс - олимпик пента хоутель. Она проверяла его по своей части. Налоговая инспекция.
Она дала телефон. Кто же был этот мен…. Не помню. Да нет, я и не знала….
Наверное, в той же области – какая-нибудь финансовая отчетность в отеле. Может, заведовал фин отделом. Русский. Хотя там было полно иностранцев.
Константин Палыч.
Это была отдельная история. Как в другой жизни. Когда я была свободна. Самая дурацкая смешная история в моих похождениях.
Мы встретились в пенте. Сидели в кафе с чашечкой кофе. Это был невысокий, очень невысокий, солидный мужчина…. Со строгим и неулыбающимся лицом. Наверное, он изображал начальника. Играл роль начальника. Он вроде и был начальником.
С серьезным лицом он сидел и пил кофе. Я тогда только что вернулась из Барселоны и рассказывала ему о тамошней жизни. Он помалкивал. Делал умное лицо.
- Я поговорю насчет выставки. Конечно. Скажу руководству. А вы звоните.


Когда же, когда же - все что я могла спрашивать – когда примут, или когда отстанут. Мне тогда не приходило в голову, что цена всего этого мероприятия зашкаливает, и что речь идет не о том, о чем я думала. Совсем не о том. И говорить о принятии в масонство, или…
Или убьют…- это мысль ужасала. Если я им не подойду – они убьют всех, и меня и дочку и мужа.
Но я уже не могу. Может мне лучше самой умереть?
Я и это тоже пробовала, но пока еще была жива надежда, и я могла часами стоять ночью на подоконнике открытого окна на пятом этаже.
А как хотелось жить! Больше всего на свете хотелось жить…
По-любому.
Так, не так, этак, но жить, членом или не членом, но свободной. Я мечтала о свободе, я бредила ей. Свободно пройтись, свободно разговаривать, не следить за каждым своим движением, каждым жестом, каждым пуком, каждым словом.
И я все еще пыталась понравиться.
Как тяжело шло ко мне понимание.
Я снова стала бегать. Снова стала краситься, снова стала прихорашиваться.
Я снова почувствовала себя звездой.
А это была всего лишь передышка после голодовки. Немного меньше издевались, немного меньше говорили у меня за спиной.
И вот весна.
Дача.
Соседи разговаривают со мной текстовками. Опять угрозы.
- Ты не делаешь что я говорю.
Это у меня прямо под окнами. Говорится громко. С кем он разговаривает этот сосед, даже не видно, но каким тоном.
- Я тебя предупреждал. Я тебя просто зашибу. Ты что, думаешь, тут в игры играют. Косточек больше не будет.
Это был поздний вечер. Часов 11. Темнота сгущено окрашивает все вокруг.
И тут я не выдержала. Хватит. Да сколько же можно!
- Вы мне правила объясните – прокричала я в темноту.
- Я не знаю, что вы от меня хотите!
Я лихорадочно стала перебирать, что могло им так не понравится.
Что?
В магазине я покупала все, что брали передо мной, или что говорила мне продавщица. Я не могла отказаться от предложенного. Да, я все делала что они , те кто рядом, все, что говорили мне – и вроде бы и не мне. Я была уверена, что и в одежде у меня есть микрофоны. Я не могла их найти, хотя часто занималась именно этим.
Когда же я допустила оплошность?
Наверное, в поезде. В поездах и автобусах они доводили меня здорово. Я занимала свободное место и тут же, рядом садилась пьяная компания и начинала ко мне приставать. Или просто ругаться матом. Или блевать. Или что-то в этом роде.
Да, точно! Как я могла забыть! Я же бежала вдоль всего поезда, решив, что не буду терпеть такое сопровождение! Рядом сели три парня и стали ругаться, определенно посматривая на меня. Я встала и перешла в другой вагон - благо поезд был не битком. Рядом снова нарисовались уже подвыпившие персонажи, и уже просто падали на меня, я снова перешла в другой вагон, и так я дошла до конца, перебегая с места на место. Следом двигались и непьяные личности – я точно их опередила - потому что это была вполне приличная женщина, которая смотрела на меня и улыбалась. Я меняла место, двигаясь по вагонам поезда, она появлялась прямо передо мной, смотрела прямо на меня и улыбалась именно мне – смеясь моему нетерпению и возмущению. Наверное, она была автор всей этой заварухи. Иначе чего она шла и шла по вагонам, наблюдая как реагирую на появление новых и новых неудобоваримых соседей.
Все это было уже неважно, - угрозы неслись уже громко, на всю линию дачного поселка.
Нервы мои не выдержали.
Я встала посреди дома и крикнула
- Я терпеть не буду. Хотите убивать – убивайте!
Я смотрела на лампы, на стены, я не знала, где камера и хотела крикнуть это прямо в глазок, в объектив, в глаза тем, кто издевался надо мной изо дня в день!
Тогда я еще не знала, что такое издевательства. Я еще не знала, что значит жить - когда тебя убивают изо дня в день.
Я крикнула свою ненависть и взяла рюкзак.
Вышла в темноту.
Линия, где были фонари, быстро кончилась, я оказалась в темном поле, которое нужно было пересечь, чтобы оказаться на дороге. Поле…
Тут было не так уж темно, было небо, на нем что-то да мерцало и было видно тропинку – прорезающую поле сквозь траву, и ведущую на шоссе, в деревню, в магазин и лес.
Шоссе. Я не стала голосовать. Зачем! Чтобы снова увидеть подсадную утку, нагло и с ненавистью рассматривающую меня. Как они мне все надоели. Я готова была своими руками задушить каждого из этих наглых проходимцев, что в поисках работы соглашался на такую.
Ни при каких бы условиях я не стала бы доводить целую семью, издеваться над бедными простыми людьми, только для того, чтобы получить мизерную зарплату. Сволочи. Продажные гады. Низкие твари. Где же люди. Куда мне пойти жаловаться, кому? У меня нет доказательств. Да и все тут под одним гребнем.
Я шла полем, наблюдая фары редких машин. Дорогу я пересекла без колебаний. Мне вслед долго светили фары остановившейся на обочине машины. Они смотрели, как я удаляюсь по проселоч