(Безсюжетное повествование о существовании,
безсодержательных записок огрызки,
бессмысленные заметки о детках -
Просто вылилась капля чего-то,
мелковато, а все же работа...)
Вводное слово.
Они живут в самом центре, посреди земли, там где все пути сходятся в единую точку - светящуюся точку их местопребывания. Отсюда, от раскаленного ядра их существования расходятся лучи их влияния во все уголки меня. Чем ближе к ним, тем освещеннее территория, тем ярче горит солнце, тем пронзительнее дуют ветра. Вокруг них зеленеет трава, раскидисто валяется мусор, задрав хвосты, бегают коты, и, опустив глаза к тротуару, шныряют там и тут в поисках пропитания голуби. Они видят все это изо дня в день, изображение четкое и ясное, мельчайшие детали бросаются в их глаза и оседают на самом дне их памяти. Солнце восходит над облаками и останавливается прямо над их головенками, ночью ему на смену приходит Луна и болтается над их макушками и испускает им под ноги слабый мерцающий свет. А под ними копошатся муравьи, червяки и жуки, они выковыривают их без устали и закапывают обратно, чтобы выковырять опять и закопать снова. Они снова и снова, опять и опять, каждодневно, ежечасно с одинаковым пылом и неугасимым азартом повторяют свои бессмысленные движения, все прочнее укореняясь в почве жизни. Бегучие, летучие, вонючие... Они не цветы, не ангелы во плоти, они дети. Смешные, серьезные, противные, милые, мягкие, невыразимо мягкие существа с острыми локоточками, пухлыми попками, тончайшей кожицей, едва прикрывающей пульсирующую плоть. Они вопят так громко, так некстати пукают, пожирают песок из песочницы и изрыгают вовне такие скабрезности... Нет. Они не цветы, они не ангелы. Их нельзя сорвать, они не порхают в небесах. Они отрываются сами, отрываются по полной и воспаряют на земле, не разлучая надолго пятки с твердой поверхностью. Они очень крепко стоят на своих ногах, на своих маленьких толстых ножках, только ноги всегда бегают, везде бегают, за ними никак не поспеть, а надо, просто необходимо не выпускать их из виду..., чтобы не потерять. Их нельзя терять. Ни в коем случае нельзя.
Мамой становятся вдруг - как визг
вырывается невзначай из глотки, когда за
шиворот засунут комок снега – так
становятся мамой, неожиданно и
навсегда. Реки текут, куда вздумается,
море плещется, как хочется, горы
торчат, как придется, девочки
вырождаются в мам непременно. Законы
природы не дремлют. Для того и уши,
чтобы прислушиваться; для того и глаза,
чтоб приглядывать; для того и ноги, чтоб
раздвигаться; для того и живот, чтоб
округляться; для того и руки, чтобы
подхватывать; для того и сердце, чтоб
беспокоиться; все для него одного, или
двух, или нескольких. И уже нет пути
назад, и уже нет пути вперед – дорожка по
кругу вьется, в дверь единственную упирается.
Есть женщины - как букет пряностей в душную июльскую ночь, каблуками они продырявливают землю, крашенными локонами вплетаются в ветер, на ресницах чернеет тушь, под ресницами – таится мрак, на губах алеет мак, на ногтях сияет лак, в личной жизни – кавардак. Я - не они.
Есть женщины как дуновение свежего ветра поутру, или легкий бриз на море, или еще что-нибудь в этом роде столь же поэтично-неопределенное. Они не ходят, а парят. Смеясь, бубенчиком звенят. И не потеют, не сопят. И писать-какать не хотят. Не женщины, а воплощенная мечта. И они не я.
Есть женщины сладкие словно ириски, или карамельки, в розовых стельках, и в розовой постельке с приспущенной бретелькой, пахнущие ванилином так резко, что стоять рядом с ними просто так невозможно, если нет возможности облизнуть. Но такая возможность, к счастью, у многих есть. Но не у меня.
Есть женщины в очках с толстыми мутными стеклами, на которых мозги блестят и переливаются всеми цветами разума и режут глаза всем, кроме меня. Я гляжу не туда.
Столько разных женщин существует на планете, столько индивидуальностей, столько типов помад, оттенков красок для волос, особенностей темпераментов и способов самовыражения. Есть женщины умные, разумные, премудрые, преглупые, глупенькие, дуры-дурами, красивые, ухоженные, незаметные, броские, уродливые, просто страшные… Есть женщины в джинсах и декольте, в лимузинах и на базарных площадях, в самом соку и в преклонных годах. Каких только нет. Но все их различия теряют значение в тот миг, когда женщины становятся беременные, как стала беременной я… уже в третий раз.
Действие 1. Пробуждение с ускорением.
Место действия - кровать.
Время действия - позднее утро.
Действующие лица - краснорожие в двойном экземпляре.
Наступило утро, солнечный круг взобрался на самую верхушку голубого небосвода и оттуда во все стороны разбрасывал свои лучи, высвечивая даже самые темные стороны окружающего мира. Птицы о чем-то своем бестолково защебетали. А два маленьких, но очень страшных индейца, заброшенных по воле рока в самый центр пагубной для их гордых душ цивилизации, в пуховые недра кроватей, таящих соблазны и опасности грядущих мгновений, проснулись. Сначала зашевелился индеец поменьше. Не открывая глаз и все еще сохраняя сон в недрах своего пухлого организма, он проворно вскочил на свои крепкие ноги и сразу же побежал куда-то вдаль, повинуясь древнему инстинкту своего быстрого и свободолюбивого племени, но, запутавшись в одеяле, рухнул вниз, после чего окончательно и бесповоротно пробудился. Пару секунд он лежал без движения, тараща глаза в потолок, препятствующий притоку природы в тесное жилище белых людей, потом его взгляд упал на другого индейца, мерно сопящего рядом, и в сердце проснулась нежность, которую он незамедлительно и обрушил на своего единственно уцелевшего в этом мире соплеменника.
После череды последовательных действий, в виде щекотания, обнимания, облизывания, постукивания, покрикивания в самое ухо пронзительным голосом маловразумительных слов, второй, самый большой и устрашающе лохматый индеец, задергал, наконец, ногами, пытаясь пнуть прямо в елозящую и громогласную цель, но после безуспешных попыток заныл:
- Ну, Гриша, отвали. Я спать хочу.
- Я не Гриша, я индеец - Человек-Паук – ниндзя – страшный зайчик-острый зуб. Понимаешь? – зловещим шепотом провещал ему в ухо Гриша.
В глазах собрата вспыхнуло понимание, стряхнув с себя остатки ночных сновидений, он быстро сел в кровати:
- Точно. И я – индеец, а я и забыл. Но я еще более сильно страшный, чем даже ты. Я ведь индеец – Джек Воробей, саблезубый монстр, угроза муравьев, пауков и динозавров. Веришь?
- Верю - тихо и серьезно ответили Человек Паук, ниндзя и страшный зайчик.
- Только никому об этом не говори - заговорщическим тоном предупредил Джек-Воробей, всеобщая угроза – А то они нас убьют. Они убили всех индейцев, и нас убьют, если узнают. А мы им не скажем и сами их убьем потихоньку. Да?
- Да. По одному, да?
- Да. Мы им отомстим. За всех других индейцев отомстим.
- Да. Отомстим.
- И заберем все их богатства, да?
- Да. И вкусности. Конфетки, шоколадки, да? Мармеладки еще.
- Да. – Физиономия Джека Воробья изобразила непреодолимую задумчивость – И маму тоже убьем. Надо, понимаешь, надо.
- Нет. Маму не надо. Я ее люблю.
- Я тоже. Что же делать? – он пошарил цепкими глазенками по потолку в поисках правильного решения - Хотя ладно, оставим ее прислуживать нам. Только ноги отрубим, чтоб не убежала. Но всех других убьем, ладно?
- Ладно.
Придя к соглашению, два маленьких, но очень страшных индейца наперегонки помчались в кухню, старательно прикидываясь обычными мальчиками. Ни одна черточка на их ясных гордых лицах не выдавала их роковой тайны, она хранилась в их горячих сердцах, и ничто не могло заставить их выдать ее - даже смерть, даже шоколадка, даже сто тысяч миллионов шоколадок… Разве что машина, как у Игоря, с клеткой, с инструментиками всякими, с солдатиком в кабине и портфельчиком сзади… Хотя нет, индейцы не продаются так задешево. Нет-нет. Нет, нет, нет! Ничто и никогда не заставит их выдать свою тайну. Хотя машина как у Игоря, с инструментиками, да еще с портфельчиком сзади… Да… Соблазн большой.
«Воспитание ребенка. Практическое пособие для молодых родителей».
Предисловие.
Ребенок не рождается, Ребенок случается, как извержение вулкана, как цунами, всегда неожиданно и внезапно, в день и час, которые остаются в памяти навеки как дата эпохального вселенского переворота. Реки меняют свое направление, горы осыпаются, небеса изменяют свой цвет. Мир обрушивается внезапно и бесповоротно, когда Ребенок появляется на свет, захлебывается пространством и говорит свое первое: «УАААА», и с этим уже ничего не поделаешь. Надо начинать жить заново. С Ребенком. И строить с ним вместе новый мир по новым правилам и законам...
У меня двое сынов, еще совсем ручных по малолетству, и еще одно чадо в ближайшей перспективе. Где-то рядом бурлит жизнь – общественная, вся сотканная из чужеродных элементов, хаотично передвигающихся в пространстве. Это словно другая планета. Я выхожу туда по нужде, с ног до головы укрывшись в непроницаемые доспехи, до меня доносится гул иноземных существ, говорящих на своем языке, но я не понимаю ни слова, только вижу чужое, не мое. Мое там, внутри, за железной дверью, за шелковыми занавесками, оно топочет разномастными ножками, выкрикивая на тарабарском диалекте тарабарские истины, и я внемлю им в благоговении, выискивая в нелепейших сочетаниях слов высшие смыслы, которых там нет, и никогда не будет, зато есть что-то другое, что называется утешением. Мое единственное утешение в этом тревожном и шатком мире, мое маленькое будничное счастье, затмевающее солнечный свет и бесконечность звезд… Я строю соломенный домик и оклеиваю стены его бумажными обоями, имитирующими каменную кладку. Стены трещат под порывами ветра. Но мое маленькое утешение - знать, что лишь я одна ведаю о хрупкости моего домика, а все остальные жильцы его так безмятежно дрыхнут под соломенными сводами его, свято веруя в их неприступность.
Действие 2. Картинка разминки.
Время действия - Очень позднее утро, плотно соприкасающееся с днем.
Место действия - Диван и территория, расположенная между диваном и телевизором.
Действующие лица:
Назойливый активист, нрав общительный, голос писклявый;
Группа поддержки, представленная одним носом, одной попой и четырьмя конечностями;
Мама, мрачно взирающая с дивана.
- Мама, я не расскажу тебе нашу тайну.
- Ну и не надо.
- Ха. Ты ее никогда не узнаешь, и Гриша не скажет ни слова.
- Может, пойдете хранить свою тайну к себе в комнату.
- Ха. Не пойдем. Потому что мы хочем быть здесь. – Паша медленно покрутился на месте, напустив на курносую рожицу выражение солидной важности. Гриша, пристроившись рядышком на полу и засунув по пальцу в обе дырочки носа, орудовал там с не менее значительным видом. – Гриша она ничего от нас не узнает, да?
- Да. – подтвердил тот, деловито выуживая из одной ноздри козюльку и стряхивая ее на линолеум.
- Даже, если ты, мама, захочешь мне купить пиратский набор, я тебе все равно не открою нашей тайны.
- Я не захочу тебе купить пиратский набор. Так что расслабься.
- Не захочешь. Ага. – Паша злобно наморщил нос и сатанински расхохотался, маскируя напускной веселостью душевное разочарование – Ха. Ха. Ха. Ну и ничего не узнаешь.
- А если куплю, узнаю?
- Нет, никогда не узнаешь. Это тайна. Кровная. Никому не вынести ее. Только мне и Грише. Да, Гриша?
- Да. – согласно кивнул Гриша, тщетно пытаясь выудить из другой ноздри еще что-то путное.
- Это такая тайна, что сердце может разорваться на кусочки. Мне тебя просто жалко, мамочка, понимаешь? – Ранее суровая и зловещая физиономия озарилась преувеличенной нежностью и сладчайшая ухмылочка вибрировала минуты полторы, отчаянно привлекая внимание к своему ослепительному сиянию. Мама мельком взглянула на нее и отреагировала без должных эмоций.
- Понимаю - сухо произнесла она и потянулась за телевизионным пультом.
- Ты же у нас одна, понимаешь? – он сделал еще одну попытку достучаться до сердце матери, испустив из самых недр своего существа луч светлой бескорыстной радости, который разбился вдребезги о безучастие реципиента.
- Да. – Паша вздохнул, пожал плечами, почесал в затылке, дернул левой ногой, хотел было дернуть правой, но, передумав, мелко задрожал весь целиком, с ног до головы. Гриша, наконец, в недрах своего носа нащупал нечто стоящее, глаза его прояснились, рожица озарилась предвкушением скорого вознаграждения. – Таковая жизнь. Грустная, да, Гриша.
- Да. – рассеянно отозвался Гриша, полностью погруженный в мучительный процесс добывания соплей.
- Поэтому мы никогда не расскажем тебе нашу тайну. Даже если ты подаришь Грише новый барабан...
- Мне? Барабан? – пальцы мгновенно выскочили из носовых скважин. Гриша беспокойно заозирался по сторонам. – Где барабан?
- Да нет барабана. Я говорю маме, что не открою ей тайны, даже если она купит тебе новый барабан. – разъяснил Павлик.
- А я открою. А что открыть? Я всё открою - с готовностью подскочил к матери Гриша и преданно взглянул ей в глаза.
- Нет, нет, нет! Ничего не открывай! – в отчаянии заламывая руки, завопил ему в самое ухо старший брат. - Тогда я с тобой не играю! Всё! Не играю! Вот! Ты плохой мальчик. Не говори! Нет! Нет!
- Мама, а ты купишь мне барабан?
- И ты ей расскажешь про нашу тайну, да? За барабан? За какой-то паршивый барабан, да?
- Да. – твердо заявил Гриша. – за большой барабан. С палочками. Я буду стучать. Палочками. Вот так. Бом-бом. И петь песни. Громко.
- Но так нельзя! Нет! Нет! Тогда я тоже расскажу! Вот! Раз так, я еще раньше все расскажу. А ты мне, мама, купишь пиратский набор, и еще динозавра страшного, чтоб глаза горели, и еще машину, как…
- А мне барабан, и еще пиратский набор тоже, и динозавров, чтоб горели, и…
- Нет, нет. Она мне купит. Потому что я первее тебя все расскажу.
- А я еще более первее.
- А я тебе как дам.
- Аааа. Больно. Ма-а-ма, Паша меня стукнул.
- Гриша меня тоже стукнул.
…………ТРА-А-АХ. Мама поменяла положение с лежащего на сидячее и шандарахнула кулаком по столу.
- А ну кА, идите отсюда оба! Ничего я вам не куплю! Ясно! Ни барабанов, ни машин, ни наборов, ни пиратских, ни каких еще. Вообще НИЧЕГО. Брысь отсюда!
Громовая тишина на мгновение повисла в помещении, горестные всхлипывания и угрожающие возгласы на полпути к выходу застряли в глотках, сжатые кулачки бессильно опустились к земле….
- Тогда мы тебе ничего не скажем, совсем ничего. – первым обрел достоинство Паша и гордо откинул назад светло-русую голову. - И ты ничего не будешь знать. Да, Гриша?
- Да. Ничего. – вызывающе выпятил нижнюю губу Гриша, возобновляя исследование недосягаемых глубин своего носа.
- Пойдем Гриша от нее. Она ничего не узнает, никогда, да? – притянул к себе братика Павлик и величественным жестом возложил на его плечо ладонь. Гриша оторопело взглянул на него, попытался освободиться, но скоро все понял и замер на месте. Прильнувшие друг к дружке они представляли собой мощную оппозиционную силу, угрожающе надвигающуюся на мать, отрешенно смотрящую в телевизионный экран.
- Да. Никогда, ничего, да? Мы будем знать, а она нет, да? Мы уйдем от нее. Мы уйдем от тебя, мама. Понимаешь?
- Да идите вы уже.
- Ну и пойдем. И нас не будет. Не будет. – грозно притоптывал Гриша, в пылу противоборства окончательно забыв про бессмертные залежи своего носа.
- Ага. Не будет. – вторил ему брат, мстительно поглядывая на родительницу и благоразумно держась на расстоянии - И не придем никогда, да?
- Да. Никогда. Только вечером придем, да?
- Нет, мы и вечером не придем, Она будет плакать и скучать, а мы все равно не придем, да?
- Да дайте мне, в конце концов, возможность по вас соскучиться. Идите уже.
- Ну и ладно, ну и пойдем…
Они удалялись медленно и величаво, крепко обнявшись друг с другом и расстреливая через плечи уничижающими взглядами тело противника и чего-то пыхтя про себя ругательное. На пороге своей территории, Павлик скинул руку с братишки, резко отпихнул его от себя и пробубнил с недовольством:
- Да всё уже, отстань, мама все равно уже не видит.
О воспитании.
…В вашем доме завелся ребенок? Он уже бегает, громко стуча ножками так, что штукатурка у соседей осыпается с потолка прямо в чай, обогащая его кальцием и прочими минеральными веществами? А, может, он еще только готовится, копит силы для своего первого решительного шага, пузом полируя полы и слизывая пыль с углов комнаты? Или вы только-только принесли его из роддома небольшим безобидным свертком, перевязанным шелковым бантиком, и, впихнув его в руки восторженной бабушки, задумались о воспитании этого красного сморщенного создания? Расслабьтесь. Вы уже безнадежно опоздали, если верить мудрецу, которого цитируют все книжки без передышки. Помните «Вы опоздали на девять месяцев». Так к чему же напрасные усилия? Зачем страдания и переживания? Сядьте в позу лотоса. Дышите глубоко и спокойно. Вы упустили свой шанс воспитать ребенка. Он вырастет невоспитанным. Ну и по фигу.
Мне скоро тридцать лет. Это не страшно. Страшно, что совсем недавно мне было двадцать, и я не заметила, как промелькнула это десятилетие. Однажды я буду сидеть у окошка и меня вдруг осенит, что завтра мне стукнет сорок, и я уставлюсь в зеркало в поисках украденных у меня годов, и увижу их все на лице. «Вот они - скажет мне зеркало – Забирай». «Не хочу – запищу я в ответ, но никто не услышит, и зеркало и дальше будет кукожиться под гнетом падающих мгновений, и вместе с ним буду кукожиться я. Да и не жалко. Черт со мной. Жалко чего-то другого, брошенной собачонкой поскуливает сердце, иногда ему хочется остановиться, сделать небольшую передышку, и вновь застучать с обновленной силой. Но передышки не дано. Ему надо стучать, сколько отмерено, а мне приводить себя в соответствие со своим возрастом по ходу дела.
Настоящее набрасывает пелену на прошлое, еще недавно такое живое, пульсирующее. Мои дети сменили за свои коротенькие жизни тысячи личин, время безостановочно подрисовывает им новые черточки, перекраивает их на свой лад, а я как всегда не успеваю, я замечаю что-то новое, я радуюсь и сокрушаюсь одновременно. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно я теряю своих детей по кусочку, я роюсь в памяти, листаю фотоальбомы, и не нахожу ничего, кроме огромной потери, я гляжу в их глазенки и с изумлением обнаруживаю новые дары. Я принимаю их с гордостью, но сердце мое неспокойно, оно постанывает и поскуливает, вспоминая о крохотных пяточках, которые никогда не повторятся в моей жизни, оно ликующе подпрыгивает, когда в магазине оказывается, что сыну туфли двадцатого размера уже безнадежно малы. «Он у меня большой» - говорю я продавцу с затаенной гордостью, с затаенной горечью…
Действие 3. Мечтания по нарастанию.
Место действия - любое.
Время действия - дневное.
Действующие лица:
Озабоченный мечтатель - грустный и взъерошенный.
Безмятежный враль - веселый и с хорошим аппетитом.
Если прищурить глаза и взгляд, истончившийся до толщины листа бумаги, пропустить сквозь солнечный свет, то можно проникнуть на террииторию монстров, где они бродят, восхитительные страшилища, во всем своем восхитительнейшем безобразии и самым наивосхитительнейшим образом устрашают всех вокруг. Жить вдали от них невыносимо,и еще невыносимей мысль, что счастье так возможно, проход существует и стоит лишь приложить усилия и мечта обретет очертания мрачной пленительной действительности, наполненной грозным рокотом прекраснейших уродов. Горделиво задрав нос и правую ногу кверху, Паша путем приближения своего курносого органа обоняния к белобрысым бровям, пытался сообщить своему взору необходимую тонкость, но все было тщетно. Вслед за носом вверх топорщились пухлые щеки и верхняя губа, обнажая ряд почерневших от тягот бытия неровных зубиков, и вся физиономия складывалась в свирепую гармошку. Гриша сочувственно, но с оттенком явного превосходства следил за усилиями брата и смачно чавкал конфетой.
- Держись за палку - авторитетно посоветовал он Паше, дожевав содержимое своего рта и слизывая уцелевшую сладость с ладошек - а то упадешь и все, бумц!
- За какую палку? - возвращая лицо в привычное состояние и испуская душераздирающий вздох разочарования, вяло поинтересовался Павлик.
- За которую я всегда держусь, чтоб не упасть. Вот есть яма такая, глубокая, в яме гора высокая, на горе садик мой стоит, а на крыше садика палка торчит.- нравоучительным тоном поведал Гриша.
- А зачем она на крыше торчит? - недоверчиво спросил старший брат младшего.
- Чтобы я за нее держался. - невозмутимо обьяснил Гриша, деловито почесывая под мышками - еще там конфета висит, большая, как дом. И я ее облизываю всегда. Держусь и облизываю. Вот так. - И зажмурив глаза от удовольствия и разинув рот для правдоподобия, он движением маленького деловитого язычка продемонстрировал сущность производимых им в воображаемой реальности манипуляций.
Паша обеими руками обхватил голову , пытаясь удержать свой неуклонно падающий дух на должной высоте, но не справясь с этой задачей, рухнул всем телом на пол, подминая под себя свою страдающую ментальную сущность и стараясь утянуть за собой вниз и брата, назойливо мельтешащего перед глазами.
- Упал - флегматично подытожил Гриша, вовремя отскочивший на безопасное расстояние и теперь взирающий со стороны на печальную картину человеческого падения. - Я же говорил держаться. - и удобно усевшись на поверженного брата, принялся весело изображать наездника. Но веселье его продолжалось недолго, через мгновение оно растворилось в невыносимом страдании, исказившем его некогда такую счастливую мордашку.
- Паша меня столкнул - завыл он дребезжащей сиреной.
- Сам виноват. - проворно вскакивая на ноги и обретая уверенный и счастливый вид абсолютно невинного создания, заявил Паша - Не надо по мне прыгать. Ты же сам с меня скатился, да?
- Нет - сквозь слезы, гундосо протянул Гриша - Это ты меня толкнул. Я маме скажу.
- Да не толкал я тебя. Ты сам упал. Сам же, да?
- Нет. Это ты. - буркнул Гриша, хмуря брови, морща нос, выпячивая губки и сводя все это в центральную точку своей обиженной физиономии.
- Ну все. - в отчаяньи всплеснул руками Павлик - Тогда я с тобой не играю.
- Ну ладно, я не скажу маме. - отозвался Гриша и с угрожающим видом добавил - но если ты еще так сделаешь, я с тобой не дружу.
- Ладно - повеселел Паша, но тут же, вспомнив о пережитой ранее драме, принял позу сокрушительного разочарования, для чего плечи опустил как можно ниже, руки воздел как можно выше, и где-то посередине повесил унылый сопящий нос. - Я никогда не попаду к монстрам. Что же делать.
- А вот у нас в садике есть монстр. Есть. Точно. Большой и страшный. - доверительно сообщил брату Гриша.
- Да ты вообще не ходишь в садик - возмутился Паша - это я хожу.
- И я хожу. А там монстр - нимало не смущаясь, заявил Гриша и продолжал дальше, вдумчиво водя глазенками по сторонам - А вот зайчик съел этого монстра и убежал к горе, а в горе - нора, и он в норе спрятался. А за ним помчалась машина, А в машину врезался трактор и получилась авария. А потом монстр проглотил трактор, а машина уехала на железную дорогу и там стукнулась об поезд и улетела.
- Монстра же заяц съел. - высказал критическую мысль старший брат.
- А заяц его выплюнул и пошел морковку есть. Он морковку больше любит. Ты что, не знаешь.
- Да знаю я, знаю. - досадливо отозвался Павлик, обеспокоенно оглядывая скучную комнату, в которой он приговорен был влачить свое жалкое безрадостное существование вдали чудесных видений его воображения. - Блин, как же мне к монстрам пробраться. А вот, знаешь, в Африке есть пауки такие. Если они укусят, то человеком - пауком станешь.
И он задумался, уйдя с головой в свои мысли и позабыв снаружи ноги, нервически подпрыгивающие на полу.
Гриша, в свою очередь, не задумавшись ни на мгновение, вдохновенно и беспорядочно заболтал языком, производя на свет фразы, отдаленно приближенные к действительности, но близко прилегающие к мечте:
- А вот, я когда с мамой был в Африке-ке, на рынке, меня паук укусил, укусил, укусил, и я стал человеком-пауком. Стал. Да. Да. Точно. - и он вперил серьезный и правдивый взор свой в лицо брата, на котором надежда и недоверие боролись за право лидерства. Надежда стала явно перевешивать и загорелась в глазах яркими искорками, а недоверие сделало свой последний выпад, вложив в уста коварный вопрос:
- А почему ты сейчас не человек-паук?
- А на меня воду налили и я опять стал Гришей. - мгновенно рассеял все сомнения Гриша и доверительно развел в стороны руки. - Вот.
- Ну да. Так всегда бывает. - Паша согласно покивал головенкой, резким взмахом решительной правой руки взвихрил волосы, и, углубив свой взор внутрь себя, принялся обдумывать план дальнейших действий в деле поиска вожделенного паука.
- А где ты этого паука видел? - неожиданно обратился он к брату, который, радостно брызгая слюной во все стороны, самозабвенно кидал машинку за машинкой в увеличивающуюся груду покореженного игрушечного транспорта.
- Какого паука ? - непонимающе моргнул Гриша, неохотно отрываясь от увлекательного процесса всеобщего разрушения.
- Да того, который тебя укусил.
- Ааа... Того... - слабый огонек мысли забрезжил в его глазах, но тут же потух и он неопределенно помахал рукой - Там. В Африке. Где же еще?
Правила совместного существования в одном доме с детьми:
- Необходимо запомнить, что дети существа неплохие. В природе вообще нет понятия плохого. Все, что обречено на существование, должно существовать в гармонии и мире с другими обреченными на существование. Особенно, если обрекли этих других на существование вы сами собственным вполне естественным актом волеизъявления. Сами и отдувайтесь.
- Угрозы, шантаж и взятки главные методы воздействия в критической ситуации. Если уж и они не помогают – лучше приостановить воспитательный процесс и пойти прогуляться.
- Дети крепки и выносливы, не стоит соревноваться с противником, явно превосходящим вас в фмизической и душевной силе. Необходимо отстраниться насколько это возможно, спрятаться и переждать горячие моменты, а потом подобрать раненных, выкинуть в мусорное ведро обломки былых вещей, и прочитать длинную и нудную нотацию типа «А я же предупреждала…» или «Ну и кто в этом виноват…». Сразу всем станет ясно, что виноваты не вы. Но это путь для сильных духом.
- Для слабых духом есть еще один вариант: Бегать вокруг, перемежая ругательства с уговорами, шлепки с поцелуями, слезы с приступами неудержимой ярости. Пользы это не принесет никакой, зато по завершении всех безобразий можно произнести с чувством горького разочарования: «Я сделала все что могла. Но кто же виноват…». Этот вариант хуже тем, что, во-первых, ведет к быстрому истощению организма, а во-вторых, оставляет большие сомнения в том, кто же все же виноват. Участвовали-то в событиях все.
- Не поддавайтесь жалости. Правило универсальное, но по большей мере неприменимое в реальной ситуации. Когда это существо, перемазанное с ног до головы соплями и шоколадом, прижимается своей страдающей мордашкой к вашей груди и жалобно всхлипывает где-то в районе подмышки, вы вдруг очень четко понимаете, кто во всем происходящем виноват, а кто лишь несчастная, беззащитная, абсолютно невинная жертва ваших смутно-осознаваемых, но непростительных прегрешений в прошлом, настоящем и будущем.
Это и есть основное правило вашего сосуществования с ребенком– какие бы пакости не совершило ваше дитя, оно ВСЕГДА, во ВСЕМ и СОВЕРШЕННО не виновато. Отныне и навеки ВСЕГДА, во ВСЕМ и СОВЕРШЕННО виноваты только ВЫ.
Ребенок – воплощенное несовершенство. Это не белый лист, это лист, испещренный самыми замысловатыми узорами, напоминающими иероглифы, бог знает кем и когда начертанными. Смысла не разобрать, его нет, есть лишь мягкая запутанность линий, столь безусловных в своем существовании, что они сами по себе смысл, и бессмысленность, и красота, и уродство, и все что угодно. Письмена столь неразборчивы, посему подлежат любому толкованию, и все будет правда, и ничто не станет истиной, потому что истины нет, есть лишь маленькая местечковая правда, воняющая какашками и молоком, несовершенная до невозможности и не претендующая на совершенство, но так гармонично вплетающаяся в убогую человеческую жизнь проблесками счастья.
Ребенок чувствует шумы своего тела и следует им слепо и беспрекословно, не глядя вперед, а лишь любопытно озираясь по сторонам. Однажды он станет взрослым, мягкие загогулинки его души и тела выпрямятся под гнетом временных обстоятельств и потусторонних вмешательств в его жизнь, приобретя относительную определенность психофизических свойств и качеств. Потеряв право на безусловное несовершенство, он выработает набор житейских добродетелей, начертав на листе поверх узорчатых линий решетку из четких букв и цифр и заключив себя за нее пожизненно, без права на помилование.
А пока он реет взад-вперед по ограниченному пространству, то и дело выплескиваясь на грань дозволенного. Маленькое стихийное недоразумение в мире упорядоченного бытия. Он возмущает спокойствие, он шумит в тихий час, он швыряется камнями и не ест тушеную капусту, такую богатую фолиевой кислотой и витамином С. Он сыпет песок на чистый пол, портит воздух в общественных местах, рыдает от вожделения у витрины каждого магазина и непременно прыгает по лужам, стоит лишь отвернуться на мгновение… И еще он обязательно сожрет все конфеты, если оставить их на столе, а что не сожрет, то обязательно покусает, и выплюнет; и нарисует невразумительную козявку на обоях, на самом видном месте, и отрежет кусок занавески и поковыряет штукатурку, и пнет кошку под зад, увидев как безмятежно дрыхнет та, вытянувшись блаженно у батареи, и бессердечным хохотом ответит на ее явное неудовольствие. А потом, предельно честно глядя в глаза родителей, клятвенно заверит их, что больше никогда, никогда-никогда, он так делать не будет. И родители сделают вид, что поверили. Потому что, это их прямая обязанность – делать вид. А он и на самом деле будет верить свято и нерушимо в нерушимость своего обещания, пока не столкнется нос к носу с новым искушением.
Действие 4. Публично об очень личном.
Место действия - переполненный общественный транспорт,
Время действия - час пик.
Действующие лица - два существа со сходным мировоззрение в толпе лишенных свободы выбора слушателей.
Трамвай, дребезжа и поохивая, медленно тащился по рельсам. Унылая каждодневная картина поднадоевшего бытия разворачивалась в мутных окошках. Один образ сменял другой, ничем не отличающийся от предыдущего, сливаясь перед глазами в единый прыгающий экран сломанного доисторического телевизора. Пассажиры скучающе поглядывали за стекло и тут же досадливо отворачивались, не находя ничего достойного их внимания. И только две хитрые рожицы прилипли к грязному окну, полностью захваченные грандиозным действием непрерывных видоизменений, происходящих в наружном пространстве.
- Гриша, смотри, смотри, какашка идет с хвостом! ААА! Какая смотри, ха, ха, ха! – пронзительно пищал на весь вагон Павлик, изливая вокруг немалые дозы неудержимой радости.
- Ага! – хрипловатым басом вторил ему Гриша – а вон вонючка на колесиках вонючистых, сама вонючистая, вонючистая.
- А вон еще одна, вонючка. ТАКАЯ ВОНЮЧКА! У меня прям глаза дыбом остолбеневают. А у тебя остолбеневают?
- Да. Собе.., стобе…, конечно. А вон еще вонюченькая, вонюченькая. – ласково посюсюкивал Гриша, морща физиономию в гримасе нарочитого умиления - Вонючка. Вонюченька. Да, Паша?
- Да. А вон опять какашка. Побежала, побежала, побежала.
- Ха, ха, ха!
- А вон еще полетела, полетела.
- Вонючка, да?
- А вон какашка поползла.
- А вонючка сидит!... И воняет!
- Ха. Ха.Ха. Ой не могу! – изнемогал Паша под бременем столь исключительных впечатлений.
- Ой, я тоже не могу – ухохатывался ему в тон Гриша, подстраховывая двумя лапками ходящее ходуном пузо.
- А вон, смотри, Гриша, смотри, смотри. – Павлик сделал значительную паузу, после чего объявил торжественным голосом, сулящим небывалый сюрприз – Вонючка! С сумкой и зонтиком. Самая вонючихинская из всех вонючинских.
- И еще какашистая. Да, Паша? Вонюська, вонюпуська, Попуська, какавонюська – от переизбытка чувств Гриша перешел на тарабарское наречие и стал карабкаться по Павлику, навалившись на него всей тушкой.
- Отвали! – радостно отмахивался от младшего брата Паша, поваливая его на седушку и пытаясь пристроиться сверху.
- Вонючка! – радостно повизгивал Гриша.
- Какашка! - парировал Паша, совсем подмяв его под себя.
- А ты попа! – неожиданно выдал Гриша, ошарашив на мгновение брата так, что тот ослабил хватку и Гриша смог выползти на свободный край трамвайной скамейки и принять достойную позу.
- А ты – писька! Вонючая причем – быстро нашелся Павлик, после чего они разразились оглушительным смехом, и, преисполнившись абсолютным взаимопониманием, увалились друг на дружку.
- А ну-ка быстро сели ровно. Тише. А не то… – в едином свистяще-шипяще-рокочущем тоне просвистел над их ушами голос матери. Целая толпа страшнейших угроз застряли у выхода, перепутавшись в единый комок у нее в глотке, борясь за право наипервейшего озвучания. Дети с интересом уставились на маму.
- А не то – что? – полюбопытствовал Паша.
- По жопе дашь? – любознательно поинтересовался Гриша.
- И это тоже. – грозно насупившись от незнания, что сказать, подтвердила мама.
- Она по жопе даст. Паша, слышишь – весело пропищал Гриша, булькая от смеха.
- Гриша, тихо. – взяла самые низкие ноты мама и закашлялась от напряжения. Гриша замолк, остановившимся взором уйдя в какие-то неведомые дали. Посидев в таком состоянии мгновение, он передернулся всем телом, и, высвободив, таким образом, свой дух из оцепенения, сообщил на все четыре стороны внятным и ясным голосом, отозвавшимся в каждом углу замызганного трамвая: «Мама, а я пернул». И устремил огромные серьезные глазенки на мать, потерявшую в один момент все слова, и ответившую ему лишь протяжным вздохом.
- Подумаешь, я тоже пернул – не в силах в чем-либо уступить брату, прокричал Паша, похрюкивая от удовольствия. Гриша отозвался ответным хрюканьем:
- Мы оба пернули, да, Паша?
И еще две остановки они ржали по этому поводу дружно и радостно, пихаясь и попискивая, пока трамвай не достиг, наконец, конечной станции.
О кризисах детского возраста.
Первый кризис у ребенка связан с появлением на свет и реагирует он на него очень бурно – пронзительно орет, обиженно отфыркивается, кривит губки, но мускулатура у него еще слабая, силы воли никакой, жизненного опыта недостаточно. И сладить с ним довольно легко – надо лишь запеленать потуже и плотно прижать к груди и после непродолжительной борьбы он затихает. На протяжении первого года он копит силы для первого решительного отпора, когда же уверенность в своих возможностях достигает апогея, он выливает ее всю на близлежащее окружение. Причем в ход идут все средства в виде укусов, пинков, царапанья, метания тяжелых предметов, рыданий, топаний ножками. Это и называется кризисный возраст ребенка раннего возраста, продолжается он пару лет и плавно перетекает в кризис трех лет, далее следует кризис пяти лет, по завершении которого ребенок поступает в начальную школу и тут то и начинаются настоящие проблемы, которые все же не идут ни в какое сравнение с теми трудностями, которые ожидают родителей, когда их чадо пойдет в средние классы. А уж потом-то – но не будем о совсем страшном… Поэтому единственный совет родителям истеричного младенца – не зацикливайтесь на настоящем, подумайте о будущем и наслаждайтесь мгновениями покоя - с каждым годом их будет становится все меньше, пока они не потонут совсем в трясине бесконечной тревоги.
Мамы вышагивают по детской площадке как по сцене. Под аккомпанемент детских визгов исполняют они одну и ту же роль, кто во что горазд. Мамы передвигаются стайками, безостановочно лопоча о чем-то своем, беспокоясь о тысяче разнокалиберных вещей ( Не пойдет ли дождь, или снег, а, может, град? Не запрыгнет ли в рот ужасающая микроба? не течет ли тушь? Не толста ли задница? а чего глазеет тот мужик? Господи, да не носись же ты как оголтелый! Опять подорожала капуста. А у Тани дочка знает все буквы, а у меня нет. Какой же он у меня хорошенький. А это еще что за чучело. Какая вонючая песочница. Я, наверно, нравлюсь тому парню. А та мамаша просто корова. Да куда ж ты, там же яма. Нет, она и впрямь корова. Надо встать рядом. Я на ее фоне буду неплохо смотреться. Да куда ж тебя несет…). Дети беспечно бегают вокруг поодиночке, периодически пересекаясь друг с дружкой и не заботясь о создаваемом ими впечатлении. Они заняты исключительно собой и своим свободным парением в пространстве, да еще чужие игрушки на время завладевают их вниманием, и сразу же изгоняются из сердца при виде новых чужих игрушек, которые сменяют друг друга до бесконечности в процессе летучей детской жизни. Эти чужие игрушки! Какие прекрасные цвета, какие заманчивые формы! Как безусловна их власть над маленькой чувствительной душой, жаждущей всего, что не доступно.
А мамы играют роль, приписанную им природой, одну единственную на всех, во множественных вариациях, и с одинаковыми интонациями говорят заученные слова, подтверждая их смысл телодвижениями. И выпячивают там и тут себя в облике своего ребенка, которому ничего другого не надо, как только выплеснуться в мир маленькой капелькой счастья и, блеснув на солнце, исчезнуть без следа.
Действие 5. Среди людей полно детей.
Место действия - детская площадка,
Время действия - когда все выходят на улицу,
Действующие лица:
Человек с достоинством,
Девочка с бантиками,
Мама восторженно активная,
Мама отрешенно безынициативная,
Муравьи в несметном количестве,
Все остальные дрыгающиеся и издающие разнообразные звуки существа - фон.
На детской площадке царило оживление. Дети помладше ковырялись в песочнице, обороняя свою собственность от хищных налетов чужаков. Их мамаши разделились на два оппозиционных лагеря. Часть из них оживленно сюсюкались друг с дружкой и малышами, окружая их бесчисленными заботами и сопровождая каждый их шаг ласково оформленными директивными рекомендациями. Каждая из них являла собой сверхположительный образ современного материнства с полным пакетом прилагающихся к тому причиндалов, в виде пластырей, влажных салфеток, запасных памперсов, пластмассовых бутылочек и прочей ерунды. Лица их приветливые, очи ясные, речи сладчайшие – мир и покой царили в этой группе, и проходящие мимо бабульки умиленно улыбались, любуясь чудесной картиной этой тотальной гармонии.
Напротив расположились представители иной разновидности мам. Сквозь прищуренные очи искоса и издалека следили они за своими чадами, зычными окриками периодически направляя их на путь истинный. Пивом утоляли они жажду, сигаретами приводили в равновесие расшатанные нервы. Фигуры, четко обозначенные одеждой, выражали готовность к общению на разнообразнейшие темы, кроме педагогических, а в глазах таились ответы на все вопросы, разгадки всех загадок, отмычки ко всем дверям...
Дети бегали там и тут, прыгали, визжали, переругивались, хохотали, толкались. Вообще очень мешались под ногами эти невесть откуда взявшиеся, совершенно чужие дети. Паша радостно устремился к компании оглушительнее всех орущих и яростнее всех толкающихся пацанов, присоединяя на ходу свой пронзительный голос к всеобщему ору.
Гриша, напротив, шел степенно и неторопливо, с некоторой брезгливостью поглядывая по сторонам и придавая глазам своим выражение того глубокомыслия, которого так не доставало его мозгам. «Орут» - серьезно заявил он, взглянув на мать. «Да. Орут. Но с тобой это тоже порой происходит» - отозвалась та. Гриша взглядом выразил несогласие, но уклонился от спора. На улице он всегда становился крайне сдержанным в словах и поступках. Маленькое круглое создание, утопающее в кружевах и увенчанное бесчисленным множеством бантиков, явно превосходящих по количеству число волосенок на голове, подскочило к Григорию. Следом подскочила ее мама и, радостно похохатывая, воскликнула: «Ой, какой мальчик. А это наша Ляленька. А это кто здесь маленький?» - и с выражением хищного дружелюбия она склонилась к Грише, пытаясь ухватить его за щечку. Гриша ловко увернулся, отошел на безопасное расстояние и презрительно плюнул в сторону назойливых дам, после чего демонстративно отвернулся и присел на корточки. «Он стесняется.» - на свой лад все истолковала приветливая мама приветливой Лялечки. «Можно и так сказать» - уклончиво ответила Гришина мама, решив не уточнять, что на самом деле все это значило. Гриша обернулся в их сторону, и с мгновение поразмышляв, решил прояснить ситуацию, для чего твердым шагом вернулся назад и плюнул уже в непосредственной близости от кружевной Лялечки, после чего снизу вверх и свысока поглядел на ее мать. Та рассмеялась все с той же патологической приветливостью.
Но Гриша уже отвернулся и больше уже не удостаивал вниманием ни девочку, ни ее приставучую родительницу, заинтересовавшись судьбой одного муравья, бегавшего взад-вперед с какой-то невразумительной поклажей. После безуспешных попыток отнять у муравья его груз, он решил облагодетельствовать этого тронувшего его сердце муравья. «Я построю моему другу дом» - сообщил он маме – и буду ходить в гости. Мы будем есть конфеты. Понимаешь? У него там тоже есть папа и мама, и еще Паша тоже есть. Им всем нужен дом. Они же не могут без дома. Им нужен дом, чтобы я ходил к ним в гости». И, найдя огромный булыжник, обрушил его на беззащитную голову муравья. «Живи, мурашек, долго и счастливо» - бормотал юный строитель, нагромождая вокруг кучу камней. «Теперь он не замерзнет» - удовлетворенно заявил он. – А я пойду к нему в гости есть конфеты. Тук-тук, муравей, пусти в теремок. Мне холодно. И конфет хочется. Ты что глухой. Я хо-чу кон-фет». Не дождавшись ответа, он стал деловито расшвыривать в стороны камни. «А где же мой друг?» - растерянно взглянул он на мать. «Будем надеяться, что ему удалось убежать» - ответила она. «Ну и ладно. Я еще найду – не огорчился Гриша – Муравьев же много».
О том, как приятно провести досуг с ребенком.
Детям необходимо внимание, и еще - общение с взрослым многознающим и порой мыслящим человеком. Только так - во взаимодействии с представителями старшего поколения, ребенок может развиться, в конце концов, в разумную личность, ничем не отличающуюся от своих папы и мамы, неторопливо и с достоинством шагающим по миру, а не носящимся, сломя голову, взад вперед и не сующим нос во все дыры, разнящиеся лишь глубиной падения. Дети любят разговаривать с родителями. Они вообще с необъяснимой симпатией относятся к людям, которые их родили. И даже мамины истеричные вопли по любому самому пустячному поводу, типа размазывания какашек по кроватке или разрезания шторки на мелкие и красивые кусочки, не могут изгнать из детских нежных сердечек любовь к родителям. Эта любовь полнится и ширится и даже переливается через край так, что невозможно иногда удержаться и не цапнуть безмятежного отца, блаженствующего у телеэкрана, за любимую щечку, или не долбануть его лбом прямо в ни о чем не подозревающий нос. А какой радостью брызжет ребенок, когда, например папа, правильно угадав все намеки, приступает к какой-нибудь полезной деятельности, в которой может принять участие ребенок. Заботливый родитель усаживается порисовать с ребенком - высунув язык от напряжения, он самозабвенно вырисовывает правую ногу лошадки, левая нога которой уже безжалостно сминается, засовывается, пережёвывается и частично переваривается его отпрыском в приступе бессознательного творческого экстаза. Умилительно также наблюдать за совместными усилиями отца и сына по созданию какой-нибудь никому не нужной подделки, пополняющей в конце своего жизненного пути и без того не пустой мусоропровод. Папа прилежно вырезает и клеит, виртуозно уклоняясь от наскоков любимого чада, не умеющего скрыть ликование от общения с родным человеком.
Неважно чем вы занимаетесь с ребенком – уворачиваетесь от машин, прогуливаясь около дома, или наперегонки набиваете животы попкорном, изредка отвлекаясь на любимейшую киноленту, в который раз нудно повествующую о давно известных событиях. Благодаря попкорну и чувству родственной близости, любой фильм вы будете смотреть с навсегда открытым ртом. Чтобы вы не делали, где бы не находились, будьте ближе друг к другу. Ешьте из одной тарелки. Пейте одно и то же. Слушайте и не зажимайте уши. Смотрите в одну точку. Разговаривайте ни о чем. Короче - ешьте, пейте, слушайте, смотрите и разговаривайте. На то вы и люди. И не забывайте, что ребенок тоже любит все это делать. Он тоже почти человек.
Они идут по дороге, взявшись за руки. Иногда в особо солнечные деньки, обнимают друг друга за плечи и шагают неровно, не в такт, спотыкаясь и падая друг на дружку, но неизменно хохоча и повизгивая. Но чаще они убегают один от другого, а, столкнувшись, пихаются и падают на землю, а порой устраивают настоящую потасовку с настоящими слезами и неподдельной злостью. А потом опять идут по дороге вместе, сцепившись ручонками и вращая глазенками в разные стороны, видя картинки мира с позиции, с которой их никогда уже не увижу я. Зато я вижу их. Я не веду их никуда. Моя миссия совсем маленькая, я лишь сопровождаю, убираю камушки с их пути, истошным воплем предупреждаю об опасности и подтираю слезы в горестные минуты их жизни.
Действие 6. Испытание наказанием.
Место действия - переменное.
Время действия - когда руки чешутся и шило в одной из задниц застревает.
Действующие лица:
Преступник, взывающий о смягчении приговора.
Потерпевший, страдающий от полученных ран, но сострадающий преступнику.
Бесстрастный судья, которому все по фигу, но надо же как-то реагировать.
- Гриша, ты дурак, совсем дурак. – Паша говорил спокойно и даже с некоторым сочувствием.
- А ты – собака гавкает. – радостно отозвался Гриша.
- А я тебе щас как дам.
- АААА. – самозабвенно зарыдал пострадавший.
- Это что за драка? Паша?!
- Гриша сам виноват. Он меня расстроил. – объяснил Паша, вскинув на мать предельно честные голубые глаза.
- И ты его стукнул?
- Нет, это рука, она сама опустилось. Я не удержал. Я так поднял ее слегка, а она так, так и БАМ! – Паша с недоумением смотрел на свою руку, осмелившуюся на такое преступное своеволие.
- Ну-ка брысь со своей рукой в нашу спальню. Сидишь десять минут.
- Почему десять. Я не могу. Я есть хочу.
- Потерпишь. Быстро.
- Ну, хоть печенюшку. Я не могу вынести этот голод. Ну, как мне жить здесь одиночестве . Здесь страшно. Я боюсь. – И, перейдя с заунывного речитатива на громкий заговорщический шепот, добавил – Гриша, принеси мне машинку военную, и солдатика. Быстро.
- Куда потащил игрушки?
- Я к своему братику. – откровенно признался Гриша.
- Нельзя. Паша наказан.
- Но он хочет.
- Мало ли что он хочет, паразит этакий.
- Не ругайся на моего братика. Я тебя сейчас стукну. В лоб. – круглый кулачок угрожающе взметнулся ввысь.
- Не дотянешься. Иди отсюда, мелочь пузатая.
- Не пойду. А ты воняешь. - Гриша встал в вызывающую позу, натянув трусики до самых подмышек и далеко вперед выставив толстый животик.
- Я не могу тут жить, мне скучно, и голодно, и я испытываю жажду. -настойчиво ныл Павлик. - Мама, я же испытываю жажду. Ты что не понимаешь?
- Ты мое терпение испытываешь.
- Не терпение, а жажду.
- Гриша, прекрати таскать Паше печенье.
- Он хочет, он голодный.
- Ну-ка поставь печенье на стол!
- А я на пол кину. - Строптиво заявил Гриша
-Я тебе кину.
-Я в тебя кину. Ты обижаешь моего братика. Ты мамка – вонючка, какашка, стол и, и, и…- поелозил глазенками вверху и прибавил - солнышко…, грязные штаны, и еще, и еще, и еще…
- Мама не такая. Так нельзя маму называть. Она –мамочка. – самым подхалимским тоном отозвался Паша, опасливо высовываясь из-за двери - Мамочка, ну милая моя, любимая мамочка, можно мне выйти. Я совсем уже обессилел здесь один. Я прямо сознание теряю.
Он прислонился к двери, закатив глаза и изображая абсолютную немощь и невыносимое страдание. Гриша пристроился рядом, радостно хихикая, подпрыгивая и кривляясь.
- Да выходи, выходи уже. И идите в свою комнату, оба. И чтоб я вас больше не видела.
- Ну, увидь меня, мамочка, увидь. Я больше не буду его бить. Я буду держать свою руку. Вот так, я ее вот так. Она не вырвется на свободу. Ты увидишь меня? – с отчаянной надеждой взирал вырвавшийся на свободу Павлик на мать, окидывая недремлющим взглядом окрестности.
- И меня, и меня, и меня, меня увидь, свидь, повидь- весело и беспечно скакал рядышком Гриша - я вот он. Видишь меня?
- Ладно, вижу, видела и буду видеть. Только уйдите отсюда. Дайте покоя немножко.
- Да дадим тебе покоя. Мы тебе все дадим. Ту же наша любимая мама. Пошли, Гриша, дай ей покоя. – Паша стянул пару конфет со стола и сделал пару шагов в сторону детской территории. Но Гриша пружинистым мячиком подскочил к матери.
- Щас как дам. – Он вытянул ручонку, в которой был зажат кубик от мозаики. - На, мама, покоя. Это покоя. Хорошая. Только не ешь ее. Я потом заберу, я тоже хочу. Просто подержи. Ладно? Не будешь есть?
-Не буду. – покорно отозвалась мать.
-Молодец. Пошли, Паша.
С достоинством и с друг дружкой они удались.
Об общении со сверстниками.
Ребенок существо социальное, а не сугубо биологическое, как может показаться в момент поглощения им конфет. Поэтому, после того, как конфеты кончаются, он не прочь обменяться с кем-нибудь впечатлениями или тумаками. Чем получится. А для этого нужен другой ребенок, равный по физической силе и умственному развитию, и с похожими ценностными ориентирами. Ребенок, который в ответ на изощренное ругательство ответит не менее экспрессивным выражением, а не разразится нудной и неуместной нотацией о совести, достоинстве, чести и прочих отвлеченных категориях. Ребенок, который грязной засопливленной ручонкой возьмет из его обслюнявленной ладошки остаток недожеванной конфеты и радостно засунет его в свой рот и дожует, нимало не заботясь о полчищах микробов, скачущих там и тут. Ребенок, которому можно сунуть под нос новоприобретенного игрушечного урода со злорадным возгласом: «Видал, какой у меня клевый монстрик», и который отреагирует на это мгновенно и правильно, презрительно сморщив нос и небрежно проронив: «Подумаешь. У друга моего старшего брата, который уехпал в Магадан прошлым летом, еще клевей есть, и классней даже. С пистолетиками, с доспехами. А у тебя и пистолетиков нет. Паршивые сабли. Дай посмотрю. Да паршивые. Смотри какие паршивенькие. Да сейчас отдам, подожди. И щит тоже есть, да? Дурацкий. У того, который в Магадане, точно клевей. Смотри, как он нападет на тебя сейчас, сверху… Ну подожди, я поиграю чуть-чуть. Ты что жадина?».
Короче ребенку просто нужен друг, на которого нельзя положится ни в чем и никогда, который всегда скажет гадость и подставит подножку в нужную минуту. Настоящий друг, один из многих, сиюминутный, на которого глядишь, как в зеркало, не зацикливаясь на изображении. Миша, Ваня, Рома. Кто-нибудь, на фоне которого собственное «Я» вспыхивает яркой вспышкой и горит весело и ярко, освещая всё вокруг.
Плохая затея - рожать детей. Это довольно неприятное, ужасно банальное и не вполне красивое зрелище, когда среди мочи и крови, под окрики медперсонала и завывания родильницы на свет выскакивает комочек сморщенной плоти, мгновенно присоединяющий свой пронзительный визг к мировому гулу человечества. А когда этот склизкий, мокрый и отчаянно верещащий уродец шлепается вам на живот и так отчаянно начинает скрести скрюченными ручонками по вашей коже, вы понимаете, что все, пути назад нет. Эта была плохая затея - обрекать его на такие муки. Его уже не спасти, не запихнуть обратно, он страдальчески морщит мордашку, он полон горести и обиды, и это только начало. Теперь его будут мыть, ковыряться в носу и в ушах, пихать в глотку ложечку и совершенно беспардонно вертеть в разные стороны, засовывая его тельце в бесчисленные тряпки. А потом он начнет болеть, раз в год, или два или раз десять. Его будет тошнить, у него приключится понос, в головенке будут стучать молоточки. Это была ваша затея - родить его на свет. Все было так просто. Вы выпили шампанского, вы наглотались конфет. Возможно вы подумали, авось пронесет, быть может, вы не думали вообще в тот момент ни о чем. Или же все было спланировано заранее, высчитано по часам, по минутам и с чисто хирургической аккуратностью был произведен этот злополучный акт. Вам то было приятно, а какого ему? А теперь он хочет всего лишь шоколадного зайца или этот дурацкий пулемет. Неужели вы ему сможете отказать после всего того, что вы с ним сделали?
Действие 7. Воплощение злопыхтения.
Место действия - где монстры обычно гуляют.
Время действия - когда монстры обычно гуляют.
Действующие лица:
монстров не оказалось,
кровожадные герои - два, полны сил и энергии,
случайная жертва - одна, пол еще мужской, но возраст безнадежный.
Дед шел неторопливо, наслаждаясь весенней прелестью солнечного дня. Пронзительно орали коты, исторгая из недр своих облезлых душ любовную песнь недосягаемого счастья, какая-то неизвестная собака самозабвенно испражнялась в песочнице, бодрые старушенции бодро шагали взад-вперед, активно вдыхая в себя все, что можно, и выдыхая вовне все, что не нужно, чахлые девицы перебирали длинными ногами в тщетной попытке дойти куда-нибудь… А дед просто брел, вонзив тело свое в самый центр улицы и наслаждался наличием себя в мире и мира в себе.
- А мы найдем его и убьем. Да? – звонкий детский голос прервал ровное течение его плавных мыслей. Он с неодобрением обернулся, взглянув на румянощекого и кудрявого отрока лет пяти, держащего за руку шарикоподобного карапуза, с невиннейшим видом больших голубых глаз глазеющего по сторонам. Чуть поодаль шагала еще довольно молодая особа, сохранившая определенный набор своих женских прелестей и открыто являющая их миру в частичной обнаженности рук, ног и зоны декольте. Мама. Молодая мамочка. Лицо деда прояснилось, туловище напружинилось, а душа заискрилась всеми красками своих благороднейших чувств: чутким умом, любовной терпимостью, ну и так далее, вплоть до неистребимого оптимизма и непоколебимой веры в молодежь и грядущее процветание России.
- Какое прелестное зрелище – мама и дети. Вот оно святое предназначение женщины – с умилением проговорил он. Старший мальчуган, ясно глядя ему в глаза, отчеканил:
- Мы его найдем и убьем. И зарежем. И еще изрежем на мелкие кусочки. Монстра.
Дед вздрогнул, вздохнул и сокрушенно покачал головой, искоса поглядывая на женщину, равнодушно переживающую трагедию нравственного разложения своих сыновей. Потом повернулся и медленно зашагал дальше, чувствуя за спиной раздражающее шарканье детских ботинок.
- Вначале мы отрежем ему руки. Да, Гриша? – пискляво и жизнерадостно вопил идейный вдохновитель.
- Да. И ноги, да? – деловито вторил ему чуть приглушенный басок.
- И нос, и глаза вырежем. – вдохновенно продолжал Паша, рассеянным взором таращась вперед.
- Да, и вообще голову отрежем. Паш, понимаешь?
- Понимаю.
Дед зашагал быстрее, пытаясь оторваться от малолетних садистов. Но детский лепет не умолкал, неумолимо преследуя по пятам.
- Паша, а что мы еще ему отрежем?
- Да еще много чего осталось. Уши можно.
- Да, и пальцы, на ногах, да?
- Ну да, и на руках. А еще, еще… - Паша сдавленно хихикнул и опасливо оглядываясь на мать, громким шепотом произнес прямо в ухо брата – еще письку, да? Отрежем? А?
- Да – сатанински расхохотался Гриша.
Дед негодующе выругался про себя и, предельно убыстряя шаг, вприпрыжку побежал по улице, хватаясь поочередно то за сердце, то за спину. Гриша задумчиво поглядел ему вслед и пробормотал:
- Но сначала все-таки ноги, да, Паш?
- Да. Чтоб не убежал. А то они так бегают быстро, монстры эти.
Дед скрылся за поворотом.
О Режиме дня.
Ребенку просто необходим четкий и грамотно составленный режим дня. Существует четыре важнейшие потребности детского организма: есть, спать, испражняться и доставать родителей. И эти потребности нуждаются в постоянном и неусыпном контроле со стороны взрослого человека, которому необходимо в связи с этим составить Приказной акт о порядке регулирования основных функций ребенка, представив его всем заинтересованным лицам, как Режим дня, отпечатанный крупными буквами на листке форматом А4 и вывешенный в таком виде на самом видном месте. Не факт, конечно, что дитя самоорганизуется согласно этому режиму, но сам факт наличия этого документа придает определенность существованию ребенка во времени и пространстве, которые, как всем известно, беспредельны. Эта беспредельность одинаково невыносима и для детей и для их родителей, но если родители, подозревая о ней, уже достаточно владеют своими органами чувств, чтобы видеть, слышать и признавать только то, что хочется, то ребенок еще не столь совершенен. Поэтому его необходимо держать некоторое время в неведении насчет истинного положения дел. А мир ему стоит предложить в качестве упрощенной схемы - тесного, уютного, со всех сторон хорошо защищенного мирка, созданного и существующего по предельно ясным, хорошо прописанным, логичным правилам, где все и всегда происходит вовремя и к месту, к строго определенному месту. И желательно, чтобы место и время были прописаны заранее. Ребенку не нужны неожиданности.
Дети засыпают и становятся меньше. Они уже не заливают собой каждую клеточку пространства, они сжимаются в тугие комочки, занимая кусочек дивана, внедряются в него всеми частями тела – в едва освещенной комнате почти не различить их контуры, они сливаются со своим лежбищем, превращаясь с ним в единое целое. Нужно смотреть с более близкого расстояния, и чем ближе расстояние, тем весомее дети. Я стою к ним вплотную, я вижу только их. Они заполняют собой все поле моего взгляда, спихивая на окраины остальные предметы комнаты. Я гляжу на них в упор. Черты их лиц непривычно спокойны, дыхание едва колышет воздух, все глубже погружаются они в омут сновидений, все дальше убегают от меня. Там они совсем одни, в своем затаенном мире, я здесь совсем одна в затемненной комнате. Мы разделены тончайшей из оград, не пропускающей ни единого звука. Я вижу тени на их лицах, меняющие очертания, искажающие их лица, тоненькие всхлипы доносятся до меня или сдавленные смешки, такие чудесно неуместные в торжественной ночи, а может, и не торжественной, а обычной дрянной и пустенькой ночи. Это просто мои представления, мои выдумки - дети не ведают о них, они пукают и хихикают во сне, внося разлад в плавный ряд моих сумеречных мыслей, мысли начинают скакать, путаться, они пускаются галопом, удирают от меня и растворяются в самом темном углу комнаты. С каким просветленным лицом пердит Гриша. Длинные реснички покоятся на толстых щечках, на губах цветет благосклонная улыбка, ручонка привычно подергивает писюн – блаженно дрыхнет мой сын, окутанный вонючими испарениями своего организма. А Павлик еле слышно постанывает во сне, он сражается с пауками или покупает себе машинки, много, очень много машинок, играется с эльфами или съедает целый ящик шоколадных яиц, выуживая из них один за другим бронзовых солдатиков и рыцарей. Завтра с утра он расскажет мне все, что запомнит, а вечером перед сном я напою его мелиссой, чтобы он легче справился с тем наплывом впечатлений, что несут ему сны.
Действие 8. Туманные представления о жизненных явлениях.
Место действия - не разглядеть,
Время действия- не угадать.
Действующие лица - неопознанные, но поухивающие и постанывающие.
Скользкий влажный туман окутал окружающую действительность таинственной пеленой, лишающей эту действительность последних признаков достоверности и взамен наполняющей ее бесчисленным множеством загадок. В тумане можно идти от пункта А до конечного пункта Б с непременными остановками в пунктах В, Г и Д, с долгими зависаниями на отрезках АВ и ГД и с непременными заползаниями на чужую территорию, обозначенную ЭЮЯ. В тумане можно немножко посидеть на краешке отсыревшей скамейки и вращать головой в разные стороны, где все одно, где все едино и ни фига не разобрать. В тумане с абсолютно чистой совестью и понятным отсутствием опасений можно делать все, что не рекомендуется совершать в погожий день, только не стоит увлекаться и застревать в тумане надолго. Кто знает, что там в тумане прячется.
- Там, наверно, летят привидения. Гриша, ты боишься привидений. Я нисколечко. – Павлик бдительным оком оглядывал окрестности, бряцая оружием. Он был облачен в плащ-дождевик с симпатичной рожицей Вини-Пуха на заднице, перепоясанный маминым старым поясом от банного халата, из-под которого в разные стороны торчали сабли, кинжалы, пистолеты и розовая выбивалка для ковра. Голову покрывала бандана, на которой примостилась грязно-серая панамка с устрашающим изображением черепа, а вместо физиономии вперед выдавалась черная маска Бэтмана, заканчивающая свое существование где-то в районе носа, ниже которого начиналась территория ужаса в виде оскаленной челюсти невиданного монстра.
- И я ни…, нисо…, нисокулечко. – пролепетал в ответ Гриша, с ног до головы укутанный нежно-голубым плащом, усеянным желтенькими мышками, и не имеющий в облике ни капли устрашительности, а только малость вредности и большую долю вдумчивой любознательности, подвигающей его на глубокое погружение в лужи под оглушительную ругань матери.
- Мама, мы не боимся привидений. Мы их поймаем, убьем, снимем шкуры, сделаем из них привиденческие костюмы и будем продавать в магазине кому захочут. – Паша глубоко, но ненадолго задумался, вышагивая грозным и решительным шагом по сырой поверхности будничной земли. Гриша, семеня рядышком, тоже глубокомысленно молчал, а потом выдал с видом внезапного озарения:
- Мама, мы поймаем ливидений. И…,и…,и убьем, мечом так бух, бух, и куры будут бегать, бегать, мы их тоже убьем, и всех убьем. И оденемся в костюмы: я – зайчика, а Паша – тигра, и Дед Мороз нам принесет подарки, из магазина, что мы захочем. Я хочу – железную дорогу.
- Нет, не принесет Дед Мороз. А мы оденемся в костюмы привидений, мы их вначале поймаем…
- Тебе не принесет, а мне принесет. - Гриша пребывал в состоянии блаженной уверенности и ничто не могло вывести его из него.
- Он уже приходил, а привидений мы…
- А мне принесет, а тебе не принесет. А мне принесет. – Гриша, не слушая доводов разума, с довольным видом закружился вокруг Паши.
- И мне принесет, еще как принесет. Если тебе принесет, то и мне принесет. – с жаром завопил Паша, от волнения уронив челюсть в лужу. Выудив ее оттуда, и пытаясь водворить на законное место, он прибавил уже спокойнее - Только он не принесет.
- Принесет. Мне – железную дорогу, а тебе – рыцарский замок. – убежденно заявил Гриша.
- Да он уже приносил железную дорогу и рыцарский замок.
- Они уже старые, он принесет новые.
- Нет, пусть он лучше принесет что-нибудь другое.
- Что? Милицейский набор?
- Да нет, милицейский набор у нас же уже есть. Зачем нам еще?
- А я хочу.
- И я хочу. Только пусть что-нибудь другое. Пусть, пусть – Паша мечтательно зажмурил глаза – череп такой страшный, у нее еще глаза горят. Да?
- Да. И машинку.
- Да и машинку можно, и еще доспехи, как у рыцаря, и динозавров, как у Вани, и как у Леши – черепашек Ниндзя, на мотоциклах. Да?
- Да, и машинку. Да?
- Да, и еще чемоданчики, помнишь, помнишь. Там орешки, мармеладки,и еще…
- Еще яйцо, да?
- Да, и яйцо, и рафаэлки, и еще всякие конфетки, и…,и...
- И яйцо, да?
- Да. И много-много радости…
- Нет. Много-много вкусностей детишкам принесет. И еще яйцо. Дед Мороз придет и принесет, а потом уйдет, уедет, улетит далеко и даже дальше, и мы выйдем и все съедим. А он опять потом придет… Да?
- А вон площадка. А я первый – на качельку. – Паша рванул на всех парах, оставив далеко позади своего младшего брата.
- Я первый, я первый, я-аа-аа пе-эээрвый. Я-ааа…- безнадежно похныкивая, засеменил за ним Гриша.
- Ну ладно, ты тоже первый. Вначале я – первый покачаюсь, а потом ты первый. – усаживаясь на качельку, дипломатично произнес Паша. - Ладно?
- Ладно. Мы оба первые, да? Мама, мы оба первые.
- Но я первее. – Жажда лидерства в Пашкиной мелкой душонке одержала все же верх над первоначальными миролюбивыми устремлениями и он с предельно счастливым видом принялся болтать ногами.
- Нет, я первее.
- Ты первее после меня, а я первый первее, сначала я – первый, а потом ты первый, а на самом деле второй, но как будто первый. А я первее. Действительно, первее. Поверь, Гриша и не спорь. Я больше тебя к тому же.
- Я больше. – упрямо надув губы, пробурчал Гриша
- Тогда я с тобой не дружу.
- Ну, подружи, подружи.
- Ладно. Только я больше, ладно?
- Ладно.
- И первее. Да?
- Да. Ты подружишь со мной?
- Подружу. Ты же мой братик. Я ведь люблю тебя. Только я первее и больше.
О рациональном питании.
Главное правило –ребенка надо кормить, от этого никак не отвертеться, кормить его стоит хотя бы три раза в день и желательно тем, что он в состоянии съесть. Конечно, можно вооружиться поваренной книгой и сотворить на обед нечто склизкое од громким названием: «Аппетитное рагу из брокколи, креветок и чернослива под пикантным имбирным соусом», но придется приложить немало усилий для того, чтобы доказать ребенку всю его аппетитность и пикантность, и еще больше – для того, чтобы соскрести потом эту вязкую плохо пережеванную массу с обивки вашего нового дивана. Не мучьте себя, ребенка и диван – просто пожарьте картошку, все равно рано или поздно это придется сделать, и без сосиски ребенку никак не прожить – дайте же ему шанс на будущую жизнь, пусть даже и с холестериновыми бляшками и прочей нечистью в содружестве.
Я делаю все, что должна и не должна делать заботливая мать – усыпляю их сказками, пробуждаю мультиками, пихаю в них витамины, наставляю на путь истинный окриками и нравоучениями, а порой и невольными шлепками по попам, потряхиваниями за плечи и прочими легкими насильственными актами. Я, правда, сама имею мало представления о пути истинном, я заблудилась давно, на одной из темных дорог я потеряла фонарик, а потом и себя. Я бреду наугад, вытаптываю свой путь и тащу за собой их, потому что без них мне пути нет, сгину я на гнилом болоте. Но они об этом не знают, им и не надо об этом знать. Я покупаю им вкусненькое, я штопаю им колготки, Я рисую им кривобокие паровозы, обцеловываю их мордашки. Они мои светлячки, порхают вокруг невесомыми солнышками, овевают прозрачными крылышками. А там за горой тьма – притаилась и ждет. Но они об этом не знают. Им не надо об этом знать. Я брожу с ними по улицам, я вожу их по музеям и поликлиникам, придумываю ответы на их дурацкие вопросы, разрабатываю меню на завтра. Они не верят в мои угрозы, не замечают моих шлепков, рвут без конца колготки и не пропускают в свой пищевод и четверти того, что я им готовлю. Но идут за мной туда, куда иду я в надежде, что выведу их куда-нибудь
Действие 9. Вожделение без ограничения
Место действия - единый простор густо заселенной хрущевки,
Время действия - между пятью и пятью двадцати пятью часами вечера.
Действующие лица:
Вымогатель-расчетливый и коварный.
Жертва-доверчивая и беззащитная,
Заступница - далекая и призрачная.
- Гриша, ты мне подаришь своего динозавра, а? А то, я с тобой не дружу.
-Подарю. – задумчиво отозвался Гриша, отрешенно разглядывая гору незваных игрушек, свалившуюся невесть откуда в его трехлетний юбилей, и не вполне веря, что все это добро- его собственность.
-Только навсегда, навсегда, ладно. И маме не говори, да? – Павлик ретиво подмял под себя две машинки, подаренные ему в качестве утешения на Гришин день рождения, прихватив заодно вожделенного динозавра и менее вожделенный, но не лишенный привлекательности, поскольку тоже чужой, трактор.
- Да. Не скажу. – с готовностью согласился его младший брат и завопил на весь дом - Мама, а я Паше динозавра подарил.
Мама высунулась из кухни и для порядка бурно отреагировала:
- Зачем? Это твой подарок. У тебя же день рождения. Паша, не смей!
-Это наше дело. – огрызнулся ее старший отпрыск и ласково взглянул на Гришу - Да, Гриша?
- Да, наше. Не твое. Мое. И Пашино. – детально объяснил положение дел Гриша.
- Я тебе дам, ваше. Сейчас же отдай Грише игрушку.
Выполнив свой долг, мама засунулась обратно в кухню как можно глубже, чтоб как можно дольше оттуда не высовываться.
- Мне Гриша подарил. Навсегда. Да, Гриша? – упрямым шепотом проговорил Паша, одной рукой поглаживая по спине Гришу, а другой динозавра.
- Угу. Навсегда. Подарил. Только он мой. И трактор мой. – реализуя свое право собственности, заявил именинник.
- Ты же мне подарил. Навсегда. – справедливо возмутился его брат
- Подарил. А теперь не дарю. Теперь он мой. – невозмутимо произнес Гриша и решительно сгреб к себе свои игрушки.
- Тогда я с тобой не играю! У тебя больше нет брата! Нет! Жадина! Ну и забирай своего паршивого динозавра! – отчаянно потрясая головой, Паша швырнул в братика игрушкой и продолжил свой плаксиво-угрожающий монолог - А я с тобой не дружу, и свой автомат не дам, и машину твою полицейскую. Вот, видишь я взял, и не дам, не дам. Вот, не дам!
- Дай! Это моя машина.
- Не дам. Отдай мне динозавра. Тогда дам. Смотри, какая машинка хорошая, твоя машинка, она бибикает. Хочешь? Отдай тогда динозавра, а? - Павлик виртуозно переходил с предельно угрожающего тона на крайне угодливый.
- На. А ты мне машинку, да?
- Да. На, держи, играйся со своей машинкой, хорошей такой. – Теперь Пашина физиономия дышала всепоглощающей любовью и нежностью то ли к динозавру, то ли к братику.- А ты мне динозавра подарил?
-Нет.
- А почему? – Искренне удивился Павлик. - Ну, подари, зачем он тебе. У тебя машинка есть, и железную дорогу я тебе отдам.
- Это моя железная дорога. Мне ее Дед Мороз принес. А тебе замок. Дашь мне замок?
- Нет, замок нельзя. Он опасный, ты можешь пораниться чем-нибудь. – проявил чуткость и заботу старший брат. - Я тебе лучше железную дорогу отдам. Навсегда. Ладно?
- Мою? – поразился такой щедрости Гриша.
- Да. – растягивая губы в любезной улыбке и пошевеливая бровями, пропел Паша. - А ты мне динозавра подаришь, ладно?
- Ладно. – покорно отозвался именинник.
- Только навсегда и маме ничего не говори, ладно?
- Ладно. Навсегда.– беспечно повторил Гриша и после некоторых раздумий, добавил:
- Только ты мне его потом отдай. Это же моя вещь.
О раннем развитии ребенка.
Новорожденный ребенок – белый лист, на котором так и хочется намарать что-нибудь от себя, сложить его самолетиком и пустить в свободное парение над землей. Красота его полета зависит в некоторой степени, которую все же не стоит преувеличивать, от родительских усилий. Конечно, с ребенком нужно заниматься – и в первую очередь, это нужно самим родителям, ребенок и сам вырастет и всему научится, когда ему приспичит. Но родитель без ребенка и своего созидательного труда над этим ребенком, никогда не сможет обрести статус родителя заботливого и увидеть в ком-либо еще отражение своей неординарной личности, ибо никто, кроме его ребенка не позволит ему безнаказанно себя воспитывать и развивать. А ребенок до определенного возраста сопротивляться не способен. Поэтому с ним можно делать все, что угодно, в частности обучать. Обучить его можно всему – музыке, танцам, чтению, иностранным языкам, вышиванию крестиком, вежливым манерам. Как приятно посмотреть было бы на трехлетнего карапуза, виртуозно отбивающего чечетку, подыгрывающего при этом себе на скрипке и распевающего сонет Шекспира на языке автора. Конечно, вышивать он уже при этом вряд ли сможет. Хотя, как знать. Но даже и без этого все равно очень приятно было бы на него посмотреть, но где же взять такого ребенка? Ответ прост – сотворите его сами. Возможности человека еще до конца не изучены, но есть подозрения, что они безграничны. Так что все в ваших силах. И в руках Господа, конечно. Уповайте на него, верьте в себя и уделяйте пристальное внимание ребенку. И вы достигнете успеха. Всенепременно. Но надо ли вам это?
Я плету наш маленький мир, выбирая нитки поярче. Зеленый цвет успокаивает (нервически подрагивают руки), желтый – внушает оптимизм (мрачно свожу брови), красный – заряжает энергией и бодростью (бессильно опускаю руки). На соседней скамейке сидит чужой – он настойчиво глядит на детей, захвативших песочницу, ощупывает их взором, распространяя вокруг какую-то зашифрованную информацию, разгадать которую я не могу, он внедряется в наш мир своим настырным вниманием. «Забавные» - говорит мне, перехватывая мой взгляд, запуская холодные щупальца на мою территорию. В ответ я выстраиваю стену молчания, покрывая ее броней напускного безразличия, я гляжу сквозь него, замечая каждый его шаг, каждое движение. Постукивания пальцами, двумя, указательным и средним, поочередно, потом вместе. Он чужой. Он барабанит пальцами, ерзает ногой в пыли, подталкивая мелкие камушки в мою сторону. Чужой. Я плету наш маленький мир, проверяя на прочность нитки, творю ажурный узор с большими дырами. Сквозь них проникает воздух, проходят солнечные лучи, я молюсь, чтоб не пробрался кто-нибудь еще. Чужой. Я складываю нитки в несколько раз, на дыры накладываю веселые заплатки в виде смешных зверят, лишенных когтей и клыков. Наш разноцветный мир, сотканный из хрупких частиц. Цвета линяют от солнца, нитки трещат под порывами ветра. Где-то рядом другие миры, где творится жизнь по своим законам, где используются другие материалы, где посторонние существа двигаются хаотично, кидая темные тени на наш мир, на мой мир, созданный из ничего - маленький невесомый мирок, на который стоит лишь дунуть…. Мы существуем в тени чужих людей, незнакомых и непонятных, а потому опасных. Я наблюдаю мелькание теней над светлыми головенками. Он приближается к ним. Он останавливается рядышком, загораживая их своей фигурой. Я подхожу ближе. Он идет дальше. Подходит к урне. Теперь я вижу их, и вижу тень, над ними тень, его тень, затемняющую их тела. Он поворачивается. Тень метнулась в сторону, сузилась до тонкой линии, повиснув на боковой грани песочницы. Он улыбается. «У меня такие же. Тоже мальчишки. Старшему лет пять, да?» - выговаривает он, кидая мне конец своей фразы, как веревку через пропасть. «Да» - подхватываю я, с облегчением глядя на детей, с ног до головы облитых солнцем. Тени отступили. Пока.
Действие 10. Психологическое воздействие в условиях противодействия.
Место действия - ограниченное стенами пространство
Время действия - сонный час.
Действующие лица:
субъект воздействия - внешне настойчивый, но внутренне раздираемый сомнениями,
объект воздействия - внешне непреклонный, но внутренне готовый к капитуляции.
- Мама, купишь нам что-нибудь вкусненькое. – Сидя за столом, Павлик лениво потягивал молоко, пощипывал бутерброд с сыром и хотел оторваться от обыденности. Мама со своими тряпками и кастрюлями как обычно занималась на кухне всякой ерундой и резко гаркнула в ответ:
-Нет.
- Почему?
- Денег нет.
- Да ты в кармане посмотри. – посоветовал сын, светлым взглядом окидывая мать.
- Нет в кармане.
- Хочешь, я посмотрю. – изобразив уголками губ нежнейшую предупредительность, деликатно предложил Паша.
- Нечего рыться в моих карманах.
- Да я найду. – убежденно заявил тот, пытаясь телепатически передать свою уверенность родительнице, старательно пуча во имя этой цели глазенки и потряхивая головой. - Я всегда нахожу. Я же находчивый. Ты мне веришь?
- Верю, Паша, но я ничего вам не куплю. Вредно столько сладкого есть.
- А ты купи нам Киндер – Молочный ломтик. Он полезный. Там много молока и капелька меда. Специально для ребенка. – Паша с волнением выдал терзающую его душу информацию и с надеждой взглянул на мать - Купишь?
- Нет. Я лучше куплю тебе пакет молока и банку меда.
- Нет – надулся Паша – Тогда я гулять не пойду.
- Ну и не ходи. Сиди кисни дома, пока не скиснешь окончательно.
Паша задумался. Лохматые кудри завихрились над головой, придавая лицу выражение одухотворенного разгильдяйства.
- А мне кажется, что вы мне с папой чего-то не даете.
- Чего же?
-Не знаю, чего-то. Мне просто так кажется. А тебе так не кажется?
- Нет. Не кажется. Я знаю, что я тебе чего-то точно не даю, и много чего, кстати, не даю. И не дам.
- А ты дай. Хоть кому-нибудь дай.
- Что дать.
- Чего-нибудь… Кому-нибудь… Кому-нибудь из меня, например. – и после непродолжительной паузы, в течении которой какая-то неуловимо важная мысль протекала по извилинам его мозга, Павлик несколько неуверенно прибавил, по ходу дела пытаясь уловить эту мысль за скользкий конец. – Или мне.
Но мысль ускользнула и на пустое место мгновенно и основательно уселась другая, отобразившаяся на физиономии гримаской преувеличенного восторга, который не преминул вылиться в громогласный вопль:
- О, кстати, у меня пришла мысль! В голову. – И, постучав для достоверности себя по балде, уже тише и спокойнее, отчетливо выговаривая все слова, Паша продолжил - Можно купить чипсы Лэйс – хрусти веселей. Они ведь не сладкие, а сколько счастья, и веселья тоже. Хорошо я придумал?
- Плохо. – не оценила мама блестящую идею. - Живот болеть будет.
- Да Лэйс - из лучших картошек. – Паша оскорбился за мировых производителей ребячьего счастья - Ты что, не знаешь?
- Знаю, но не куплю.
- Тогда я не буду никогда веселый. Потому что ты меня не радуешь. И Гришу не радуешь. Мы – твои сыны, и нас надо радовать. А ты как будто и не мать наша вовсе. – В глазах поселилась бескрайняя тоска, но мозги лихорадочно работали в поисках выхода из безнадежной ситуации.
- А как будто кто? – Рассеянно поинтересовалась мама, громыхая посудой.
- Как будто… - Павлик замер в нерешительности, но благоразумие одержало верх - Не скажу. А может – Сникерсни – и все будет Кока-кола? Мама, там ноль калорий и еще больше орехов. Понимаешь? Это очень хорошо.
- Паша, я куплю вам Растишку, и отстань.
- Опять. Растишка, растишка.– Паша наморщил тоскливо нос, но все же явно приободрился - Ну ладно, покупай. Что поделаешь? Вкусно и полезно все-таки. И в придачу, магнитики. А еще что купишь? Растишка же жидкая, а нужно еще твердое. А то так не полезно. А надо, чтоб было полезно…. Ты знаешь, есть такие конфетки – их съедаешь и на небо улетаешь. И там живешь, и ногами болтаешь. Приятно. Я очень хочу так улететь. Понимаешь?
- Понимаю. Похвальное желание.
- Купишь? – Предвкушая грядущее удовольствие, вопрошал он.
- А надолго ты улетишь?
- Да насовсем.
- Тогда куплю. Непременно.
- Купи. – просиял Паша. - Я такого никогда не ел. Я их съем и буду по-настоящему счастлив. А пока мне так грустно жить. – Рожица безостановочно вибрировала, реагируя на произносимые им слова. Мельчайшие оттенки различных чувств, будоражащих душу, наслаивались друг на друга, перетекали из одного в другой, а потом обратно и так без конца, пока на его физиономии не установилось относительно стабильное выражение деловитой активности. – А давай Гришу разбудим, и пойдем уже в магазин побыстрее. А то он там такой несчастный спит.
- Не надо Гришу будить. Если разбудишь, ничего не куплю.
- Ладно, я потерплю. – Закусив губы и нахмурив брови, он принялся катать по столу пустую кружку. Тишина продолжалась минуту, и на протяжении этого времени мировые скорби гуляли по Пашиной мордашке в сопровождении Надежды, Веры, а главное, Любви – любви ко всему неведомому, сулящему небывалые удовольствия и истинное счастье. Но сердце не выдержало груза всех этих вселенских эмоции и прорвалось наружу писклявым нетерпеливым голоском. – Нет, так долго невозможно терпеть. А у меня идея, кстати. Знаешь, кстати, какая?
- Не знаю, кстати.
В едином порыве вдохновения единой скороговоркой он проговорил:
- Ты нам вместо Растишки, купи Актимель. Это будет лучшее. И мы не заболеем никогда. Это лучшая защита организма, понимаешь? И к тому же очень вкусно. Так тетя говорила. А у Вани есть черепашка Ниндя на мотоцикле. Понимаешь?
- Хорошо Ване.
- Да, хорошо. Ему мама купила. Хорошая, да?
- Да, не всем везет, как Ване.
- Да, некоторым не везет. А вот у Игоря такая жидкость волшебная есть. В бутылочке. Ее выпиваешь и становишься сильнее всех.
- Ему тоже мама купила?
- Да, в магазине. Она в магазине продается. И кто хочет, может купить. – Наступила пауза, прерываемая лишь горестными вздохами. Паша вздыхал, ковырял в носу и искоса поглядывал на мать, которая поглядывала везде и сразу, не доходя при этом взглядом до сына. - Просто все, кто захочут, можут купить, понимаешь - себе, или там сыну своему, если у них он есть. Ты что, смеешься? – Он с некоторым сомнением, с небольшой растерянностью, с едва намеченным в уголках глаз смущением и с готовой уже вылезти наружу, но еще лишь копошащейся на дне души агрессией посмотрел на отвернувшуюся к плите мать - Нет, правда, можут, все-все можут. Она семнадцать рублей стоит или двадцать шесть. У тебя есть столько?
- Сколько столько? Семнадцать или двадцать шесть?
- Сколько-нибудь. Сколько у тебя есть?
- У меня много есть.
- Много? А эта жидкость стоит меньше, сильно меньше. На десять рублей меньше. Понимаешь?
- Понимаю. И что?
- Да ничего. – Павлик отвернулся, пытаясь изобразить равнодушие, но изображая вместо этого какую-то странную смесь нетерпения, возбуждения, досады, надежды и чего-то еще, чего он сам не мог понять, и что вообще очень сложно свести к какой-либо лексической единице, но что придавало ему особенно обескураженный, встревоженный и немножко несчастный вид. - Просто. – совсем потерянно прибавил он. - Вот если ты захочешь, ты можешь купить ее. Вот я бы, например, на твоем месте захотел бы. – И он сгорбился, сжавшись в маленький взъерошенный комочек.
- Сиди на своем, пожалуйста, - сдерживая сочувственный смешок, подчеркнуто строго заявила мама. Паша, навострив чуткие ушки, уловившие в словах мамы все, что она пыталась скрыть, радостно уставился на мать.
- Допивай молоко, Паша. Допивай.
О гигиене, здоровье, физической нагрузке и пр.
Чистота ребенка обратно пропорциональна его двигательной активности, которая прямо пропорциональна его физическому здоровью и душевному пофигизму его родителей. Количество грязи на ребенке исчисляется суммарным расстоянием исхоженных дорог, поделенным на число встреченных на пути столбов, заборов, луж, деревьев, мальчишек и прочих природных недоразумений, и может быть выражено как в единицах длины ( сантиметрах, метрах, реже миллиметрах и километрах), так и массы ( граммах, килограммах, а нередко и литрах, миллилитры и миллиграммы отпадают сразу, поскольку их потребуется слишком много). Для особой точности расчетов необходимо учитывать скрытые запасы организма, таящиеся в его естественных отверстиях, а также изобретательность детского ума, способного изыскивать любые способы, дабы протащить вожделенный мусор вглубь дома. Учитывая последний факт, представляется необходимым любой окончательный результат помножить на коэффицент умственного развития вашего ребенка и только тогда можно говорить о приблизительной точности вычислений. В качестве заключения хочется сказать, что, в конце концов, ребенка можно помыть, это дает определенный эффект, правда кратковременный и неустойчивый. Однако, если прибавить к этому периодическое обтирание ребенка влажными салфетками и сезонную дезинфекцию его кишок, то в совокупности все эти методы представляются вполне достаточными для успокоения совести родителей в плане гигиены их детища, и при этом не сильно сказываются на общем состоянии ребенка, как на психическом, так и на физическом.
Тошнота где-то посередине меня, она подкатывает к сердцу, слабым отзвуком отдает в голову, слегка затуманивает глаза, слегка закладывает уши, наполняет мои органы едва ощущаемой вялостью. Я слегка устала. У меня легкое недомогание. Я немножко беременна, совсем чуть-чуть, в некоторой степени, прогрессирующей день ото дня. Дети носятся вокруг, мои законченные творения - мной законченные, выпущенные в свет, чтобы дойти до какого-то конца, над которым я не властна. Они взрастали во мне, тошнотой и усталостью окутывали мое тело, а после с разным ускорением вылетали наружу, облегчая мое чрево и падая на мою душу грузом непреходящей тревоги. Так будет и сейчас. Я слегка беременна, я немножко тревожусь, небольшие опасения витают над головой, постепенно они оформятся в огромный страх потери, он присоединится к предшествующим двум невыносимым страхам, и образует единый ночной кошмар, который я отгоняю от себя изо дня в день, но который всегда возвращается на свое законное место, в мое сердце. Он там живет, он будет жить там всегда для того, чтобы я не спала ночами, прислушиваясь к их дыханию. Как безмятежна я была раньше. Как легкомысленно бродила в три часа ночи по закоулкам темного города, одна, бесконечно пытаясь найти что-то, чего у меня никогда не было, но что мне было необходимо иметь. С какой невинной распущенностью потягивала пиво на глазах у возмущенных старушенций. Ох уж эти доставучие старушенции, пережевывающие давно минувшие мгновения, как измочаленную жвачку, рассыпающуюся во рту. Мне было двадцать, я знала твердо, что никогда не сделаю того, что делала потом неоднократно; я говорила смело то, чего не смогу сказать сейчас. Пара лишних килограмм осмысливались как катастрофа вселенского масштаба. Катастрофы вселенского масштаба не осмысливались никак, существуя в узкой сфере книжных фактов, ускользающих от моего девственного ума. И жизнь так слабо держала меня, и я так плохо держалась за нее. Я чувствую страх за себя, оглядываясь назад, но это все тот же страх за них. Что мне до двадцатилетней дурочки, расхаживающей без лифчика и глотающей шоколадки, приправленные книжными истинами. Это уже не я. Я дурочка тридцатилетняя. А это весомая разница. Разница в килограмм тридцать семь плюс минус сколько-нибудь еще. Расчеты приблизительны, расчеты не точны. Но разница весомая. Очень.
Действие 11. Трепет душ и ликование в предвкушении расставания.
Место действия - там, где шарики и торт с пятью свечками.
Время действия - бесконечное.
Действующие лица:
Непосредственно действующие - 2 персоны,
Обслуживающий персонал - 1 персона целая (мама) + 0,5 персоны (частично
задействованный папа)
Гости, обреченно внимающие и безропотно все принимающие - 4 персоны
Был настоящий праздник. Шестеро взрослых, запертые в одной квартире, сидели чинно и покорно принимали все, что послала им судьба. А Судьба им послала немало, а именно - двоих детей, не обученных хорошим манерам, один из которых при этом являлся именинником и пользовался по причине этого полной свободой самовыражения, а второй – его счастливым младшим братом, имеющим равные права и возможности, коими он нимало не стеснялся пользоваться. Все шло по строго заведенному порядку. Вначале были подарки, которыми по очереди играли все, кто их преподносил. И папа, и дядя, и дедушка, всласть натешившись диковинками, которыми их детство было обделено, передали, наконец, их в руки законных отныне владельцев. И танцующего робота, и кран с дистанционным управлением, и рычащего динозавра, и такие славненькие жужжащие и стрекочущие строительные инструментики. Не без сожаления, конечно, расстались они со всей этой красотой, но, что делать, надо было садиться к столу, да и дети так надоедливо скакали вокруг и пищали: «Дай, дай. Мое. Мое. Мне. Мне». Страшно надоедливые дети, но с их мнением нельзя не считаться, тем более что одному из них стукнуло в сей знаменательный день аж пять лет. А ведь это серьезно. Это гораздо серьезнее, чем четыре или там три годика. И это надо было отметить. Так что всё, в конце концов, встало, село и улеглось на свои законные места: взрослые – за стол, уставленный едой всевозможного вида, дети – под стол, завешенный длинной скрывающей все тайны подстолья скатертью. И на некоторое время воцарилась относительная тишина, наполненная лишь тихим бормотанием, несущимся из-под стола, и культурным чавканьем, распространяющимся над столом.
Но всё рано или поздно приходит к относительному или абсолютному концу. Всё и пришло к нему: и еда, и интерес детей к игрушкам, и их способность сидеть тихо и не приставать к взрослым. К тому же игрушки утратили свою новизну. У танцующего робота, наконец, отлетела одна из его танцующих ног, кран жалобно всхлипнул и треснул посередине, не выдержав страшных ударов судьбы, наносимых с завидным терпением большим и на удивление крепким молотком, зажатым в цепкий кулачок. У динозавра стала нервно поддергиваться челюсть, а грозный рык перешел в дребезжащее ржание.
- Игрушки уже стали старые. – авторитетно заявил Гриша, выползая из –под стола – Когда у Паши будет еще день рождения, надо ему опять подарить робота, только с ногой, поняли? А мне - кран.
И, желая подкрепиться, он взгромоздился на стул, и ползком стал пробираться к блюду с недоеденной курицей, расположившемуся посередине стола, опрокидывая по пути бокалы с мутной жидкость и пачкаясь салатами. Добыв себе еды, он отправился в обратный путь, не обращая внимания на возмущенные окрики взрослых людей.
- Теперь мне надо сока – деловито объявил он, впиваясь зубами в куриную ногу. – Паша, а я ем курицу. Я ее всю съем и тебе не дам.
- Это я тебе не дам – появилась лохматая голова именинника, а потом и его упитанное туловище, явно намеревающееся повторить героический путь своего младшего брата. Но инициативу перехватила мама и, накидав на чистую тарелку остатки всех удобоваримых для детского желудка кушаний, сунула её под нос старшего отпрыска. Тот критическим взглядом окинул предложенную ему еду, выковырял из кучки жаренного картофеля портящий всё впечатление огрызочек цветной капусты, невзначай скинул его на пол, и приступил к поглощению пищи. Началось совместное пиршество двух братьев, плавно и неотвратимо перетекавшее в развернутое показательное выступление юных дарований. Гриша с исключительным умением кувыркался через голову, дрыгал ногами, высоко задирая их над столом, распевая при этом песни на языке, мало понятном для окружающих из-за обилия посторонней пищи во рту. Паша подыгрывал ему на барабане, ухитряясь одновременно прыгать со стула на пол и обратно и поглощать огромное количество картошки фри. При этом мама безнадежно ругалась, бабушка шумно причитала, папа смотрел телевизор, дедушка дремал в соседней комнате, дядя Олег читал книжку про Гарри Поттера, а тетя Наташа, счастливо избежавшая беременности за прошедшие десять лет своего замужества, сидела тихонько и обдумывала, как бы не залететь случайно в грядущую десятилетку. Каждый был занят своим делом.
«Уф, уже ноги устали так громко петь песни!» - вздохнул, наконец, Гриша, спрыгнул с дивана и под пронзительные звуки гитары китайского производства, стал речитативом читать стихи известных авторов в собственной интерпретации, кокетливо кося глазенками в сторону взрослых. Паша настойчиво и громогласно вносил свои коррективы, предлагая иную версию того или иного произведения. Братья страстно спорили, потом отчаянно дрались, после чего дружно рыдали, и тыкали друг на дружку пальчиками, наконец, под всеобщие аплодисменты мирились, сцепившись мизинчиками, и хором, пытаясь перекричать друг дружку, рассказывали криминальную историю со счастливым концом, повествующую о любви к ближнему и неизменно плохом качестве кирпичей в России. Праздник удался на славу. И к счастью скоро закончился.
- Фу, наконец-то, ушли – вздохнул Павлик, когда дверь хлопнула в последний раз. – Можно хоть отдохнуть. Прям сил нет, да?
- Да – согласился Гриша – Сил нет…, и конфет почти нет, и торта...
- Это они все съели – объяснил Паша. – Они же гости. Гости всегда прожорливые. А нам нужно их развлекать. Так всегда бывает. Такая она, жизнь. Жизнь, она вообще такая нелегкая. Знаешь, Гриш?
- Знаю. Она тяжелая. Как шкаф. Ее даже поднять никак нельзя.
- Да поднять нельзя. И нести, причем, тоже нельзя. Я ее просто не можу нести, и вынести не можу. Никак не можу. А ты, можешь, Гриш?
- И я не можу. Мы оба не можем, да?
- Да. Тяжелая она уж очень.
О хороших манерах.
Хорошее на то и хорошее, что им хочется обладать, как хочется обладать вещами недосягаемыми. Плохое же дается вне зависимости от желания. Не нужно прилагать усилий, чтобы овладеть дурными навыками, они присущи человеческой природе. Так естественно ковырять в носу, чавкать за столом и вытирать руки о занавески. Не требуется работы мысли, напряжения воли и чужеродных, идущих извне и обрушивающихся куда попало подзатыльников. Овладение хорошими манерами процесс трудоемкий. Однако по завершении этого процесса ваш ребенок научится говорить: «Здравствуйте» кому надо, а кому не надо громко вопить: «Привет, вонючка», и швыряться камнями лишь в строго определенных местах, метясь лишь в определенно предназначенных для этой цели существ, обходя своим вниманием другие категории граждан. Самое важное – наличие ясного видения ситуации, в соответствии с которым строится адекватное этой ситуации поведение, иногда приправленное хорошими манерами, радующими окружающих, иногда хамскими выходками, веселящими сердце. Только в содружестве с ясным умом и моральной гибкостью, хорошие манеры не превращаются в костное новообразование, сковывающего движения и мешающее притоку свежих мыслей к голове, а становятся приятным разнообразием в череде однообразных вялотекущих каждодневных событий.
Я их и не люблю вовсе. Это не любовь. Это что-то другое, не имеющее начала и конца, существующее в непреложной статике, раз и навсегда лишенное развития, и даже возможности развития. Просто некуда развиваться дальше. Дальше можно лишь взорваться от невыносимости этой боли, этой радости, этой переполненности, не знаю чем…, всем. Они вытекают из меня, концами повиснув во Вселенной, но основаниями прочно застряли в моем сердце, сами не ведая о том. Любое их движение отдается во мне общим сотрясением души разной степени тяжести. Они так безответственно реют по миру, по кусочку мира, который я позволила им осваивать. По маленькому, ограниченному моей волей пространству, которое они самовольно расширяют день ото дня, убегая от меня на прогулках все дальше и дальше, все чаще и чаще. Скоро они перестанут нуждаться в моих разрешениях. Я знаю. Я все знаю наперед. Они устремятся в неведомые дали. А сердце мое потянется вслед за ними, а ноги не смогут догнать. Но пока я смотрю на них, пока ощущаю их так близко, как собственную кожу, я могу не думать ни о чем, я могу не вспоминать то, что знаю, я могу даже притвориться, как будто это мое маленькое владычество продлится вечно.
Действие 12. Души порывистой желанья, но громче живота урчанье.
Место действия - где-то на задворках какого-то дома
Время действия - как-то днем.
Действующие лица:
Прекрасное создание, достойное почитания,
Ценитель красоты,
Любитель жрачки,
По обе стороны по маме.
Мама была розовая как рассветное утро – розовая юбка с розовыми оборками, розовый топик, в вырезе которого розовела молодая грудь, розовый лак на ногтях, розовая помада на губах, розовый ребенок под мышкой. Мама была сплошь розовая, столь же розовая была ее малышка, которую мама, подойдя к песочнице, водрузила в самый центр, и на фоне золотистого дня они цвели и благоухали на всю детскую площадку. Паша подскочил к девочке и уставился на нее широко распахнутыми недоуменными глазенками: «Мама, смотри кто?». Следом подскочил Гриша и уставился на розовое дите также очумело, как и брат, однако какое-то недовольно-критичное чувство явственно читалось на его лице:
- Кто, кто? Девочка. Вроде. – и, зайдя с другой стороны и, слегка поковыряв там песочек, утвердительно дернул головой.
Девочка надула щеки и, пуская пузырящиеся слюни, немигающим взором глядела на свалившихся неведомо откуда почитателей, ни капли не смущаясь повышенным вниманием к своей персоне и абсолютно разделяя все восторги окружающих по ее поводу.
- Ага. Мама. А у нас такой нет. У нас только Гриша. И кошки. Давай, такую же ты родишь. В юбочке. А?
- Не сейчас. Ладно? – с необъяснимым отсутствием радости отозвалась мать.
- Сейчас. Сейчас. – капризно топнул ногой Павлик - Мы хочем, Да, Гриша?
Девочка, кокетливо поправив расшитый розами берет, перетянула одну сторону мордочки на другую и, старательно пуча глазенки, замерла на секунду в ожидании оваций. Гриша зеркально отобразил ее гримасу, и неодобрительно пробубнил, клоня голову вправо и как-то особенно выразительно ею потряхивая:
- Я не хочу вообще-то. Я шоколадку хочу.
- А девочку? У нас же нет девочки. – Пашины очи сияли все тем же восхищением, в лучах которого купалось и нежилось прекрасное, утопающее в рюшах и ерзающее по песку, создание.
- У нас и шоколадки нет. – сварливо отозвался Гриша, и с нескрываемым, открыто демонстрируемым коварством добавил -Мама, купи мне шоколадку. А Паше – девочку. Он хочет.
- Да не хочу я. – Счастье мгновенно испарилось с Пашиной физиономии. - Тогда и мне – шоколадку. Причем яйцо лучше. Только с человеком-пауком. Ну её, девочку. В юбочке еще. Пойдем, мама. Кому вообще такие девочки нужны.
Павлик презрительно отвернулся от объекта своего недавнего обожания и двинулся в сторону магазина, независимо засунув руки в карманы. Гриша топал рядышком, уверенно и самодовольно посапывая на ходу и наслаждаясь всей полнотой умиротворения, переполняющего шароподобный сосуд его тела.
Еще немного о воспитании.
Проявляйте терпение и выдержку в общении с ребенком. Возьмем, к примеру, реальную ситуацию. Ваш ребенок совершил очередную гадость во время прогулки во дворе – ну чего-то там натворил, отчего сердце ваше бешено заколотилось в груди, мускулы пришли в состояние готовности, а язык нетерпеливо заворочался во рту в непреодолимом стремлении выплюнуть вовне все накопленное за долгие годы вашего сосуществования с дитем под одной крышей. Не торопитесь. Поговорите с ним. Участливо спросите его, почему он так поступил. Он вам обязательно ответит, тараща на вас глаза с невыразимым раскаяньем: «Я больше так не буду. Никогда. Никогда. Ну можно я пойду погуляю». «Нет» - решительно и твердо заявляете вы, грозно нахмурив брови – Нам необходимо поговорить с тобой крайне серьезно, дабы прояснить обстановку и прийти к какому-то консенсусу в сфере твоего поведенческого беспредела. Ты разве не понимаешь, до чего это все серьезно?» - вопрошаете вы, взирая на него и крепко сжимая за локоть, чтобы не убежал. Дети существа бегучие. Выстоять на одном месте им очень сложно, поэтому их следует поддерживать. Тем более, что это только начало. Потом вы можете рассказать вашему ребенку длинную историю становления вашей личности, а также привести в пример некоторые исторические факты из жизни разных знаменитых людей, к которым ни один человек не может остаться равнодушным. Не останется равнодушным и ваш сын. Он уже ерзает на месте, пытаясь выскользнуть из вашей руки, он уже почти ползает по земле, поистине сокрушаясь о своем проступке. А вокруг носятся счастливые безмятежные дети, и выковыривают червяков, и поколачивают друг по дружке восхитительными корягами… Но вы продолжаете. Вы говорите о своих надеждах и мечтах, о своей непростой беременности, о токсикозе, истязающем ваш организм, пока вы вынашивали его шкодливое тело, которое так неосмотрительно нынче ведет себя на улице. Плавно переходите на соседского мальчика Ваню, который никогда…, и на мальчика Витю, который ни в коем случае…, и не забываете, конечно, о Роме, которому в голову бы не пришло… Ваш ребенок уже плачет. Он заливается горючими слезами, заполняя все вокруг потоками неудержимого раскаяния. А вы переходите к его будущему, которое обязательно настигнет его, если он…( далее просто полет фантазии минут на двадцать пять). Он подавлен, он укрощен. Теперь его можно выпускать, но не без последнего напутственного слова. «Я бы много могла еще говорить» - строго сообщаете вы, чувствуя как пружинкой вытянулось его тело, наблюдая безнадежные огоньки, замерцавшие в его глазах. «Но думаю, что этого достаточно» - милостиво добавляете вы, неожиданно ослабляя свою железную хватку. Он судорожно рвется в бок, но вы захватываете его в материнское обьятье: «Это все я тебе говорю, потому что очень тебя люблю. Помни это» - говорите вы ласково и строго одновременно ( можно потренироваться перед зеркалом). «Он делает попытку освободиться, но, понимая всю тщетность своих усилий, смиряется и покорно отзывается: «Я тебя тоже люблю. Можно я уже пойду?». «Иди» - любовно говорите вы, с удовлетворением и чувством выполненного долга глядя как он, пошатываясь от пережитого испытания, бредет к своим сотоварищам. Это и называется воспитание словом, которое разит почище кулака и оставляет неизгладимый след не на нежной розовой попе, а на всем организме в целом и на душе в частности.
Дети живут так серьезно, не ведая, что можно жить как-то иначе. Они серьезно хохочут, серьезно притворяются, серьезно играют, полностью погружаясь в другую реальность, а, исчерпав все ее возможности, возвращаются обратно и на полном серьезе придумывают что-то новое. Они так по-настоящему отдаются каждому мгновению, внедряют свои тела в центр любого события, и крутят и вертят каждой его составляющей, как им вздумается. У них кукольные мордашки, игрушечные тела, солнечными зайчиками скачут они по головам настоящих людей, запрыгивают в их глаза, ослепляя на мгновение, вызывая в их душах невольное желание стряхнуть их вниз мягким движением головы. Но ведь они такие серьезные. От них нельзя отмахнуться. Они падают и подымаются, самозабвенно рыдают и внезапно успокаиваются. Они вплетают свои тела в сверкающую паутину сегодняшнего дня, каждой клеточкой своей живут они здесь и сейчас, искусно маневрируя между настоящими вещами и их игрушечными макетами. Они выливаются на поверхность дня без остатка и прыгают под грозным ослепительным небом, вывернувшись наизнанку, наружу душой, неприкрытой никакими одеждами, такой обнаженной, что смотреть страшно. Такие смешные - в своей безграничной серьезности, такие непонятные - в своей абсолютной адекватности, такие беззащитные - в своей предельной открытости. Совсем беззащитные, трепещет их плоть под порывами ветра, прикрытая кожицей тончайшей, сквозь которую все вены проступают, все внутренности просачиваются. Да, убереги же ты их, Господи, если ты есть где-нибудь на земле этой!
Действие 13. Сотворение ради уничтожения.
Место действия - около помойки
Место действия - около шести
Действующие лица - около трех уродливых существ.
Две черепашки-ниндзя выползли из канализации, основательно набив брюшки пиццей и накачавшись до предела какао. Они вяло влачили свои отяжелевшие тела вдоль обочины дороги, но их цепкие глаза не дремали, а с предельным вниманием озирали окрестности в поиске врагов.
- Раф. – окликнул брата старший черепашка, но, не дождавшись отклика, пихнул его в бок острием кинжала. Тот тупо и рассеянно взглянул на него, потом с тем же выражением взглянул на ближайшее дерево, после чего на голубя и далее в неудержимом порыве поскакал взором по всем предметам, попадающим в поле его зрения.
- Раф. – торжественным тоном начал было свою речь главенствующий мутант, и тут же закончил ее, поскольку маленькая черепашка, озадаченно и беспокойно заозиравшись по сторонам, провякала:
- Чо? Чо? Ты чо, Паша?
- Ты же Рафаэль. Черепашка. Ты что, забыл. А я Леонардо. – Леонардо раздраженно постучал по оружию, торчащему из его штанов, и нервически подергал себя за ободранный лоскут ткани, слабо синевший в лохматых порослях его головы. Рафаэль, сохраняя всю тупость свою в неприкосновенной целостности, упорно не проявлял признаков интеллекта, а лишь беспокойно взбрыкивал задними конечностями.
- Ты же Раф, а я твой брат – Лео. – начал терять терпение зеленый мутант и хотел уже огреть брата по безмозглой башке, но разум вдруг загорелся в очах последнего, и он воскликнул:
- Мы братики, да? Черепашки. У чере, черепашонка, костяная рубашонка. Мама, я стишок говорю, слушай. Нет прочнее рубашонки…Мама, ты слушаешь?
- Да нет. – перебил его Леонардо. – Она не мама, это же учитель Слизер. Посмотри на его крысиную рожу. Страшная?
- Ну да – удрученно оглядел Рафаэль безобразный лик учителя. – Страшная рожа. У тебя такая страшная рожа, мама.
- Ну, пойдем, Раф, на разведку. Туда. Там страшное логово всех самых злых злыдней– и Лео указующим перстом ткнул в сторону заброшенной детской площадки, скромно притулившейся за обширной мусоркой .
- Пойдем – согласился Раф, обернувшись на прощание к учителю и погрозив ему пальчиком. – А ты учитель, иди в магазин, купи нам вкусненького. Мы сейчас всех убьем, и кушать захочим.
- Уже бегу – вяло, но послушно отозвался учитель, флегматично усаживаясь на замызганную лавочку, аккуратно уставленную по кругу пивными бутылками.
- Давай здесь построим город такой, чтобы жить – предложил Леонардо, когда обход был закончен и слабосильные недруги уничтожены.
- Давай. – не возражал Рафаэль, сосредоточено грызя конец автомата и не двигаясь с места. Старший зеленый уродец развернул кипучую деятельность.
-Вот – кинул он пригоршню камней – тут мы сделаем горы великие. - У нас будет город – мир.
- Понятно – с сомнением взглянул на крошечную груду камешков мелкий черепашонок, сохраняя ту же неподвижность в нижней половине туловища и яростно облизывая свой правый кулак, сжимающий устрашающее, но уже наполовину съеденное орудие убийства.
- А здесь река глубокая – продолжал Леонардо, кидая себе под ноги кривую палку – А вот пески зыбучие.
- Ай – запищал Раф. – Мне в глаз песок попал.
- Зыбучий? – деловито поинтересовался его брат, сооружая дремучие леса из полусгнивших веток– Теперь у тебя глаза выпадут и ты ничего не увидишь.
-Увижу. – не согласился Рафаэль
- Нет – покачал головой Лео, выплевывая из глубин своей глотки море-окиян бездонный и разгребая берега его в стороны грязным носком своего правого битинка.
- Увижу, увижу – яростно не согласился малолетний ниндзя, растирая глаза грязными лапками и выпуская весь запас слюней и соплей на поверхность лица – Все увижу, и тебя увижу, и мультики, и еще другие мультики.
- Нет, нет, нет – безмятежно припевал Леонардо, легким и мощным движением неутомимой правой руки закидывая Луну и Солнце на небо и пригибая голову во избежание всяких неприятностей.
- Мама – отчаянно зарыдал маленький страдалец – Паша сказал, что у меня глаза выпадут.
- Она не мама. Это же крыса, самая настоящая крыса. – нравоучительно изрек Леонардо, обозревая с удовлетворением и торжеством раскинувшийся у его ног чудо-мир.
- А мы сейчас водой живой обмоем глазки, они и не выпадут – приговаривала мама-крыса, устроив пострадавшего маленького мутанта у себя на коленях и предпринимая все меры для ликвидации излишков песка и облегчения мучений ее сына.
- Паша, Лео, то есть. Мне мама, учитель глаза живой водой помыл, я теперь лучше чем ты вижу. – вприпрыжку поскакал Рафаэль к брату, избавившись от всех инородных вещей в своем организме.
- Лучше? – с недоверием уставился на исцеленного черепашонка Лео – Ну это вряд ли. У мамы там просто вода, не волшебная.
- Это же не мама – авторитетно заявил Раф, и сам себе кивнул головой в подтверждение своих слов – это же наш учитель. Сизер. У него нет обычной воды. Только волшебная. Из канализации.
- Ну да. – не нашел, что возразить, Леонардо – Ну ладно, тогда смотри, какой я мир натворил. Видишь?
- Где?
- Да вот же он. Ты что, слепой?
- Нет, я не слепой. У меня и глазки мытые. Смотри, мытые - и Раф, для пущей убедительности, заморгал глазами.
- Тогда тупой, раз не слепой. Вот же он мир. Вон там море, вот здесь лес непроходимый. Я даже солнце зашвырнул на место. Видишь теперь?
-Вижу теперь. – сосредоточенно пуча глаза, изрек Рафаэль.
- Ну вот. Мир у нас есть. Теперь мы будем Врагов делать много, армию целую. – устало присел на корточки тезка великого мастера, и утер нос величественным и несколько приблатненным движением умелой руки, образовавшей аккуратный черный пятачок вокруг носовых отверстий. Экология делала свое дело – черепашка неуклонно мутировала
в нечто совсем неведомое.
- Ага – Рафаэль вспыхнул энтузиазмом – Врагов. Целую Врагину сделаем. Огромную и страшную. Да?
- Да. Это мы хорошо придумали. Ты, на, вон там песок сыпь. А я здесь буду. Чтоб ее много было, повсюду. А потом мы драться будем, да?
- Мы всю эту Врагину убьем, да?
- Не, всю не будем. Чуть-чуть убьем. А остальное оставим, чтобы потом бороться, да? Завтра же тоже жить надо как-то.
Об игрушках.
Игрушки должны быть полезными, то есть развивать внимание, интеллект, физические способности и желательно еще при этом культурно облагораживать и морально ориентировать ваше драгоценное несмышленое чадо. Когда вы выберете в детском магазине нечто хотя бы процентов на 50 отвечающее вышеперечисленным требованиям, вам останется лишь убедить ваше привередливое сокровище, что это как раз то, что ему необходимо, поскольку крайне полезно, непревзойденно развивает во все стороны и направления, ну и так далее. Старайтесь не обращать внимания при этом на громкое топанье осчастливленного ребенка (оно развивает мускулатуру – видите, он уже начал развиваться), его истерические вопли ( они способствуют вентиляции легких. Польза, польза налицо!) и его настоятельные требования приобрести ему какое-нибудь сверкающе-рокочущее чудище устрашающе привлекательного вида. Вы то лучше знаете, что на самом деле нужно вашему мальчику. Доведите это до его понимания, проявляя деликатность и непреклонную твердость.
Нет порядка в моем доме, нет покоя в моем доме, нет в моем доме мест, где б не ступала нога детская. Эти вездесущие детские ноги ходят тропами нехожеными, повинуясь лишь взгляду своему ненасытному, души велению непоборимому. Маленькие детские ноги в нерушимом содружестве с руками и головой, наполненной идеями неведомыми! Разве устоят стены какие нерушимые перед этой силищей могучей, перед этой прытью нечеловеческой, пред этой смекалкой изворотливой? А уж если ног этих более двух, да головой они увенчаны не единственной, нет спасения ни зверю малому, ни гаду ползучему, ни другой какой твари божьейЁ забравшейся в места сии гиблые.
Действие 14. Воспитание без сострадания.
Место действия - эпицентр домашнего хозяйства, кухня.
Время действия - обеденное
Действующие лица:
Мать, взбешенная и неуправляемая,
Старший сын с нечистой совестью и невеселым взглядом на будущее.
Младший сын, полный безосновательного оптимизма и бодрости.
- Паша, где папин нож?
-Да я не брал вовсе – вскинул Павлик прозрачные голубые глаза на мать – Это Гриша наверное.
- Нет. Это не Гриша.– лениво возразил Гриша, задрав над тарелкой каши ноги и с интересом наблюдая, как они непроизвольно по очереди придвигаются все ближе и ближе к заветной емкости. – Это Паша. Точно. Дейс… Дейсевитено.
- Это не я, не я. Это Гриша. Гриша, ну признайся, что это ты. – увещевал младшего брата Паша - А я тебе наклейки свои с монстрами дам подержать.
-Не-а. – не поддался на уговоры Гриша и ловко окунул правую пятку прямо в кашу в тот самый момент, когда мама повернулась к ним спиной. Мама, почувствовав смутное беспокойство, резко развернулась к столу и подозрительным оком уставилась на детей. Но ноги уже невинно покоились под столом, тарелки в полной неприкосновенности возлежали на столе, а около стола в невиннейшем ничегонеделанье восседали ее отпрыски. Лишь проказливая ухмылочка блуждала по обеим их щекастым физиономиям, перебегала с одной на другую и обратно, спасаясь от придирчивого материнского взгляда. А Паша, соблюдая все правила ведения дипломатической беседы, методично обрабатывал своего младшего брата, тихим, но настойчивым внедряя в его мозг верную установку:
- Я тебе подержать их дам даже. Ну ладно, я тебе одну дам наклеить. Все равно она порванная. Только на мой ящичек. Она с гоблином. Просто прекрасная наклейка. Дать тебе?
- Не-а.
- А я тебе конфет дам много, и жвачку, и яйца, хочешь яйца шоколадные, десять хочешь?
- Хочу – зачарованно произнес Гриша.
- Я тебе дам. А ты…
- Где же ты, интересно, возьмешь, Паша, столько яиц шоколадных – неуместно встряла в беседу мама.
- Да это просто так говорится мама. – доверительно сообщил ей сын. – Так всегда говорится. Это слова такие. Гришенька, а ты хочешь яйца?
- Хочу. – не смог скрыть своего желания простодушный ребенок.
-А ты признайся маме, что это ты все. Мама, слушай Гришу. Он тебе что-то сказать хочет.
- Мама, это я все. – открыто заявил Гриша но, почувствовав некоторую неясность своей позиции, взглянул на Пашу вопросительно - А чо все? Паш, чо я делал, а?
- Вот если у вас найду, посмотрите… - неопределенно-угрожающе высказалась мать, окинув их испепеляющим взором и задержавшись с особым чувством на старшем отпрыске, и незамедлительно вторглась в пределы детской территории.
- Там наша комната вообще-то – вслед крикнул Палик, несколько беспокоясь о своих правах и чужих возможностях.
- А это что такое – мама возникла в дверях, грозно потрясая перед собой раскрытым перочинным ножиком и надвигаясь в яростном негодовании на своих детей. Те боязливо прижались друг дружке и к спинке дивана, в ужасе натягивая на свои головы покрывало.
- Ну-ка оставили одеяло – негодующе воскликнула мама и зло шваркнула ножик о стол.
- А ты почему в моем рюкзаке лазишь? – опасливо высунул взлохмаченную голову из-под одеяла Паша и тут же пряча ее обратно.
- А кому сказала, не трогайте одеяло – взбешенная мама содрала с них покрывало и кинула на пол – Быстро сели ровно и ешьте кашу.
Дети послушно взялись за ложки, затравленно переглядываясь между собой.
- Паша смотри на меня, я с тобой разговариваю – рявкнула мама. Паша аккуратно положил ложку на стол и посмотрел на нее кротко и преданно:
- Мамочка, я на тебя смотрю. – глаза выражали глубокое и очень нежное чувство.
- Я тебе сказала есть. Почему ты не ешь&
- Я ем. С аппетитом, причем. - Паша опять схватился за ложку и безнадежно уставился в тарелку со склизкой студенистой массой. – А что это за каша, кстати? Я давно хотел узнать.
- Ешь без разговоров и смотри на меня.
Паша растерянно похлопал ресницами, страдание местами стало проступать на его лице:
- Я так не могу. Есть и смотреть. Я еще маленький.
- Тогда смотри.
Паша с облегчением кинул ложку и, вальяжно откинувшись на спинку дивана, любовно взглянул на мать. Гриша прилег рядышком и заинтересованно следил за разворачивающимися событиями, вытирая пятки о занавеску.
- Я тебе говорила, что нельзя брать ножик? – сдерживая негодование и пытаясь обрести недосягаемое благодушие, медленно произнесла мама.
- А почему нельзя? – простодушно удивился Паша.
- Да! Почему? – с апломбом выкрикнул Гриша и радостно захихикал, почувствовав, как весомо прозвучали его слова в раскаленном пространстве.
- Да потому что вы можете порезаться… Потому что это опасно. Я за вас волнуюсь, вы маленькие. Вы же можете совсем случайно…, если бы ты порезал Гришу…, а если бы сам порезался, вас бы отвезли в больницу… – из мамы так быстро вылетали взволнованные реплики, что дети застыли, вперив остекленевшие глаза в ее пенящийся исказившийся от переизбытка чувств рот.
- Чо? – озадаченно спросил Паша, когда мама остановилась передохнуть. Мама сделала несколько глубоких вдохов и размеренно произнесла:
- Паша, мы живем все вместе. А ты мне лжешь, глядя прямо в глаза – Паша сочувственно следил за ней взором. – Ты хочешь, чтоб я перестала тебе верить? Ты хочешь, чтоб я считала тебя совсем дурным человеком? Ты хочешь, чтоб я совсем перестала тебя уважать?
- Чо? – недоуменно повторил малолетний преступник и, сморщив нос, оглушительно засопел.
- Да то, что если ты обманываешь самых близких людей – мама поморщилась в душе от переизбытка патетики в ее словах, но уже не могла остановить поток всех этих забубенных истин, рвущихся на волю из плена законсервированной памяти – Если ты берешь чужое, воруешь у отца в пять лет, то что же тогда ты будешь. Тьфу ты … Блин.
-Чо? – тупо уставился на мать Паша, озадаченно почесывая затылок. Гриша, подняв попу высоко вверх и покачиваясь легонько на спине, обозревал двух самых родных и близких людей, шатающихся по его велению у него перед глазами, и безмятежно попискивал.
- Да ничо. – с досадой выговорила мама – Еще раз залезешь в папин ящик, по шее дам, ясно?! И мультиков не будешь смотреть. Понятно?!
- Ясно. Понятно. Не залезу. Никогда. – с облегчением выдохнул Паша, приводя выражение глаз к состоянию относительной умственной просветленности и привычно занюнил. – Да только у папы три ножика, у меня ни одного. Так не честно. Ты мне купишь ножик, когда я вырасту?
- Да отвали. Достал уже. – совсем непедагогично высказалась мама и злорадно прибавила, с брезгливостью косясь на остывшее месиво, размазанное по тарелкам. – Кашу ешь. Чтоб всю съел.
- Чо? – не понял Паша, на всякий случай обреченно вздохнув.
Немного об устах младенца и их причастности к истине.
Что только не глаголет устами младенца – этими мягкими нежными невинными устами, измазанными шоколадом и прочими липкими сладостями, на которые роем слетается все, что витает в воздухе и оседает на них плотным слоем разномастных элементов. Только уста сахарные, уста детские слепить могут все это многообразие в единое целое и существовать со всем этим безобразием в абсолютном единении и согласии. Попробуем перечислить все категории бытия, которые обычно говорят устами младенца, сразу исключив многострадальную Истину, которая на протяжении Всемирной истории отдувалась одна за всех, диктуя миллиардам младенцев, сменяющих друг друга во времени и пространстве, свои однотипные реплики. Пусть отдохнет, наконец. Нынешние младенцы имеют чуткие ушки, в которые со всех концов света слетается разнообразнейшая информация, которая иногда оседает где-нибудь в районе мозга, а иногда вылетает обратно в атмосферу через ротовое отверстие. Итак, устами младенца глаголет:
- Черепашка Ниндзя, Человек паук, Бэтман и прочие эволюционировавшие в массовом сознании герои. Перечисление может быть бесконечным, голоса этих типов очень громко звучат в детской головенке, сливаясь в единый рокочущий рев непобедимой мечты.
- Мама. Мамы очень любят глаголить устами младенца, младенцы не разделяют их чувства, но подчиняются реальной материальной власти материнского капитала.
- Голод перед прилавком магазина, уставленным прекрасными образами дрянной еды, украшенной игрушками и детским воображением.
- Тщеславие и любовь к аплодисментам. Ребенок будет говорить все, что от него хотят услышать и даже больше до тех пора, пока желание слушателей не перерастет в нечто прямо противоположное и не выразится в бурно проявленный протест.
- Злость, агрессия, раздражение и прочие отрицательные эмоции. В этом случае помогает скотч. Надо заклеить им уста ребенка или собственные уши.
- Глупость ( синонимы – Невинность, простодушие, отсутствие жизненного опыта, наивность ). После тщательного анализа реальных жизненных фактов, проведенного специалистами нашего психологического центра, мы пришли к выводу, что именно подобные речевые перлы, высказанные ребенком в минуту эмоционального расслабления ( когда он способен сказать, бог знает, что, бог знает, зачем, бог знает, кому), и воспринимаются окружающими в качестве пресловутых истин, сыплющихся в якобы немереном количестве из уст ребенка. Однако надо сохранять объективность. Изредка ребенок, конечно способен сложить несколько слов в удачную фразу, но это скорее его случайное попадание в ту самую цель, в которую долго и безнадежно целились до него взрослые люди. Когда Глупость (смотри выше синонимы) говорит устами младенца, они иногда изрекают истины. Непреднамеренно.
Они доводят меня до белого каления, я кричу и рычу, я шиплю как раскаленная сковородка, я булькаю кипящим чайником, я изрыгаю огонь, я исхожу ругательствами, переливаюсь через край яростью, я брызгаю слюной и застываю от негодования, и снова накаляюсь и шкворчу, пока не дохожу до последней точки, когда мне остается только рассмеяться в понимании, что все идет как надо. Так и должно быть. Иначе быть не может. Они достают меня безмерно, без устали и без передышки на обед, я бешусь от бессилия, я захлебываюсь угрозами, я трясусь от хохота, вдруг обнаруживая себя в идиотской позе, исторгающей идиотские фразы в идиотском порыве идиотского возбуждения. А какая тишина воцаряется в мире, когда они засыпают. У меня звенит в ушах, я бултыхаюсь в пустоте, лишенная спасательного круга привычных шумов. Я едва держусь на плаву, с головой окунаясь в затягивающий вакуум оглушающего безмолвия. Но звонкие глаза рассекают воздух, они распахивают глазенки, они открывают рты, они снова вопят, жалуясь друг на дружку, утягивая меня в мелочный сумбур своих каждодневных разборок. Я всплываю на поверхность пузыриками закипающего возмущения, я кричу благим матом, они визжат от восторга. Словно разряд электрического тока проходит по моим венам, я снова живу, они продолжают жить. Мы живем вместе, и
орем хором об этом, потому что об этом молчать нельзя.
Действие 15. Была б открыта дверь сия, закрылся б смысл бытия.
Место действия - заколдованный сад,
Время действия - зловещее, потому что через два дня будет пятница, через 4 - 13-е число и через шесть часов наступит полночь.
Действующие лица - множество и действующие сообща.
Какой-то непонятный шорох доносился из-за заветной двери, крест-накрест заколоченной бревнами и выкрашенной в почти золотой цвет здоровых детских какашек. Мальчишки толпились около нее, таинственно шушукаясь и заговорщически посматривая друг на друга. Паша подскочил к ним с восторженным воплем: «А вот и я». «Тихо. Тс..» - вплотную приблизившись к нему, зашептал Никитка – Там Воландеморт. За дверью. Прячется. Мы его первые нашли». «Там? - на Пашино лицо упала тень тревожного беспокойства за судьбу человечества. «Там. Точно.- авторитетно подтвердил Данила, сунув ему под нос клочок фантика от конфеты – Смотри я нашел здесь таинственные письмена. Ты знаешь, что здесь написано?». «Что?» - Паша вперил озадаченный взгляд в бумажонку. «А я видел червяка, а я видел червяка» - радостно напевая, подскочил к Паше Гриша. «Тихо - мощным хором пшикнули на него мальчишки – Там Воландеморт». «Чо?» - не понял Гриша, но, не дождавшись ответа, уселся на корточки и приступил к новым раскопкам, отпихивая лопаткой пацанячьи ноги, мешающие его важному делу. «Вот. Здесь прячется Воландеморт» – плавным речитативом приговаривал Данила, водя грязным пальчиком по бумажке и таинственно поглядывая на товарищей, которые в свою очередь, испытывая предельную озабоченность, толкали друг друга в спины и пришептывали «Ничего себе!», «Обалдеть!», «Офигеть!», «Уау!». «А вот еще дальше написано – понижая голос до еле слышного и пригибая к земле голову, продолжал Данила – еще здесь его прислужники, змеи, василиски ядовитые пятьдесят семь. Обалдеть! Пятьдесят семь». «Пятьдесят?!» - ошарашено повторил Паша, в волнении теребя челку. «Пятьдесят семь» - поправил его Данила и устало опустил руку с таинственными письменами вниз. Мальчишки отреагировали на это страшное известие по-разному: Паша с Никитой уселись на землю, ухватившись руками за голову и приговаривая обеспокоено: «что же делать, как же быть?». В своем нерушимом единении они представляли собой мозговой центр содружества. Ярик с Игорем, не в силах вынести бездействия, с боевым гиканьем принялись носиться вокруг таинственной двери, крича что-то нечленораздельное. Данила уныло бродил взад вперед, сложив руки на груди, и сосредоточенно глядел по сторонам. «Тут еще написано, что здесь семь мертвецов и дракон с десятью головами» – после некоторого раздумья сообщил он Паше и Никите и в подтверждении своих слов помахал бумажкой – Вот здесь. На обратной стороне». Это известие совсем доконало пятилетних борцов с всемирным злом. Паша упал на землю как подкошенный, раскинув бессильно руки по сторонам, а Никита остекленевшим взглядом уставился в пространство. Гриша, воспользовавшись затишьем, решительно поднялся на ноги и, подскочив к Даниле, громко крикнул ему в самое ухо: «А я видел червяка». Данила внимательно и серьезно взглянул на него, опять потряс бумажкой и задумчиво произнес: «Обалдеть. Так мы это не оставим» и, круто развернувшись на сто восемьдесят градусов, отошел к мусорке и стал внимательно изучать поверхность тротуара, усыпанную разными сокровищами. Гриша пожал плечами и, покрутив пальцем вокруг виска, удалился на свое место продолжать дело всей своей жизни.
«Ну что ж. Придется ломать» - вскочил на ноги Паша и, чеканя шаг, приблизился к двери, попробовал сдвинуть ее плечом, потом попой, на последок постучал лбом. Дверь не открывалась. В это время с гиканьем подскочили Ярик и Игорь и, яростно улюлюкая и урча про себя что-то угрожающее, с разбега врезались прямо в дверь. Сначала втемяшился всем телом Ярик, на него сверху навалился Игорь. «Ай» - запищал вдруг Ярик. Мальчишки в изумлении уставились на него. Данила во весь дух бежал от мусорки, чувствуя, что без него творятся потрясающие события. Ярик стоял посреди двора, подняв высоко вверх правую руку и с особым значением оттопыривая мизинчик. Дождавшись, когда вся компания сгрудилась вокруг него, он торжественно объявил, страдальчески сводя брови: «Рана. Меня укусила змея, василиск». Гробовая тишина воцарилась в мире, все, не отрываясь, глядели на пострадавший палец Ярика, на конце которого слабо алела маленькая царапинка. «Ну все. – безнадежно покачал головой Данила – теперь яд сделает свое дело. Через пять минут он умрет» - и он скорбно постучал по наручным часам, приветливым Микки-Маусом опоясывающим его запястье. «Умрет» - Паша завистливо причмокнул губками. Гриша, на корточках ползавший за муравьями и старательно протыкавший их палкой, внезапно вскочил на ноги, и, повинуясь какому-то импульсу, внедрился в толпу притихших пацанов. «А я видел червяка» - торжествующе объявил он им, высокомерно оттопырив нижнюю губенку и независимо заложив грязные натруженные руки за спиной. «Где?» - внезапно проявил интерес Данила. «Там» - с некоторым удивлением отозвался Гриша и неопределенно помахал рукой. «Это же змееныши. Надо отомстить. Давайте их всех истопчем». В порыве священной мести кинулись они в сторону Гришиных раскопок и стали яростно скакать по сырой земле. Выше всех и яростнее всех прыгал умирающий Ярик, держась на пределе человеческих сил и подбадривая товарищей дикими воплями.
Тем временем зловещая дверь так и оставалась не открытой. Первой о ней вспомнил Павлик, взглянув на палку в руках Гриши. «Гриша нашел ключ – не в силах сдержать восторг воскликнул он. Гриша, сделавшийся объектом всеобщего внимания, встал в вызывающую позу, прижав руку с палкой к груди. «Гриша, дай нам ключ, там же все злые, нам их надо победить» - ласково подкрадывался к младшему брату Паша. «Это не ключ, это муравьиная тыкалка» - возразил Гриша, предприняв попытку бегства, но обнаружил себя в тесном кольце мальчишеских тел, решительно надвигающихся на него. «Гриша сам отдаст. Не трожьте его» - повелительно поднял руку Паша, косясь на мать, прогуливавшуюся неподалеку. «Гриша, пойдем со мной, мы вместе откроем эту дверь». Гриша, гордо вскинув голову, с достоинством прошествовал к заколоченной двери и под чутким руководством Паши и под подбадривающие окрики остальных субъектов действия стал тыкать палкой во все отверстия. «Не открывается. Это не тот ключ - разочарованно протянул Данила. «Это вообще не ключ. Я же говорил – ворчливо отозвался Гриша – это тыкалка. Чтоб тыкать. А вы дураки. И вонючки еще». И, лелея у сердца свою драгоценную тыкалку он величественно удалился к заждавшимся его муравьям.
В этот момент из-за угла дома показалась Настя, обутая в новые лакированные туфли, испускавшие ослепительное сияние и оглушительно цокающие по тротуару. Выбрасывая худые ноги в потертых серых трениках далеко вперед, Настя прошествовала мимо мальчишек, деловито подбоченившись и с нарочитым равнодушием кося глазами сторону, прямо противоположную их месторасположению. Мальчики провожали ее зачарованными взглядами. Гриша, ретиво поднявшись на ноги, настиг ее на конце площадки и выпалил, задыхаясь от волнения: «А я видел червяка!». Настя пошатнулась от неожиданности, но быстро привела себя в равновесие и прошепелявила, откинув назад волосы плавным движением руки, увешенной разноцветными драгоценными браслетами: «Ш ума шойти мошно. – и окинув его несолидную пузатую фигурку оценивающим взглядом, удрученно вздохнула. - Ну ладно, пошли шо мной, што ли.. Я буду на качельке кататьша, а ты будешь шмотреть». И она неуклюже процокала к качельке. Гриша непонимающе пожал плечами, но послушно последовал за ней. «Ох и приштавучая эта малышня» - громко, на весь двор провозгласила юная красавица, взгромоздившись на сиденье и с неодобрением смотря на толпу не реагирующих нужным образом пацанов – Катай меня, мальшик. Только не шильно, а то меня укачает». «Я Гриша»- сообщил Гриша, берясь за спинку качели. «Да хоть Разгриша, разпердиша – басом захохотала Настя, но вовремя сдержалась, взглянув на свои умопомрачительные туфли, настоятельно требовавшие особого изящества манер от своей владелицы, посему она прикрыла ладошкой рот и скучающе добавила, манерно растягивая слова– Ты катай, мальшик, катай. Без ражговоров мне тут».
А мальчишки, оправившись от легкого потрясения, которое произвело в их рядах внезапное появление женской особи, опять развернули кипучую деятельность. Паша двумя руками, по-собачьи откидывая землю назад, рыл подкоп в зловещее помещение. Временами он выпрямлялся, грязной ладошкой подтирал нос и выкрикивал на весь двор призывные лозунги: «Все на битву со злом!», «Идите все сюда!», «Давайте, давайте». Данила в многочисленные щели двери совал свою говорящую бумагу, а после, используя на полную катушку все органы восприятия, тщательно изучал изменения, произошедшие с ней после этих манипуляций. «Воландеморт пытался оторвать мои письмена. Обалдеть! Вот он даже оторвал кусочек. Офигеть! Она пахнет ужасом и тьмой. Я прям в обморок сейчас упаду! Вот понюхайте. Ага! Какие знаки стали проступать на ней. Нет, ну просто умереть на месте!» - писклявым голосом провозглашал он, с изумлением таращась по сторонам. Ярик, оправившись от своего ранения, с неиссякаемым пылом кидался на дверь, ломая об нее ботинки и барабаня палкой. «Ах мать вашу вы что тут делаете гаденыши паразиты этакие сукины дети ух я вас сейчас» - потрясая метлой, выросла прямо пред ними согбенная фигура местного мелкого страшилища - дворника – Ну кА быстро вон отсюда чтоб я вас здесь больше не видел убью на месте вот придумали тоже мне надо же ага брысь!». На едином дыхании он выкрикнул этот монолог и присел на лавочку, держась на сердце и тяжело дыша, как взбесившаяся собака. Пацаны уныло расходились в разные стороны. «Это прислужник Воландеморта», «С метлой, он выполз из-под земли», «Злодей», «Вот урод!» - Многочисленные версии витали в пространстве, наполняя души непреклонной уверенностью в их непреложной истинности. Зло опять восторжествовало. «Но мы вернемся. Нас так легко не одолеть»- угрожающе потряс кулаками Павлик. Никита зло пнул камень – «Вот так мы размозжим ему голову». Данила, который с высоты своих полноценных шести лет уже способен был реально оценивать ситуацию, невинно улыбнулся дворнику, мрачным взором следившего за юными служителями Добра, доброжелательно поморгал ему глазами, после чего перевел взгляд на младших товарищей, подмигнул им, и коротко проговорил: «Уходим по одному. Чтоб он не догадался. Завтра в этот час, на этом же месте. Ясно». Деловым шагом, глядя прямо перед собой и не оглядываясь назад, он пошел в сторону своего подъезда.
Дворник с отвращением смотрел вслед удаляющимся мальчишкам «Нет, ну все есть, вон площадка, горки, качели, а они в дверь долбятся. Тупо долбятся в дверь. Они разве книжки читают? Да нет, насмотрятся мультиков идиотских и долбятся. Ни капли мозгов. Уже все семечками оплевали. И каждый вечер пиво, каждый вечер. Везде же бутылки. Вот урна. Нет, они же не могут дойти. У них же ноги отвалятся. Им бы пожрать, попить, да девок своих потискать. И в дверь ломятся еще. Тьфу». Гриша, побежавший было вслед за Пашей, внезапно крутнулся на месте и важным шагом подошел к разглагольствующему старику: «А я червяка видел. Там» - немигающим взглядом уставился он на деда, то ли просто так, то ли ожидая от него ответной реакции. «Вот – не преминул отреагировать дворник, почувствовав какой-то определенно вредный умысел в словах ребенка – И этот туда же. Сопляк совсем, а.. Тоже будешь двери ломать и бутылки раскидывать. Да?». «Да!» - с готовностью согласился Гриша, резко развернулся и пустился вдогонку за пацанами. «Ну вот, а я что говорю» - безнадежно покачал головой старик.
О зубах, как о главном факторе будущей успешности вашего ребенка.
Зубы надо беречь, а, значит, делать ради них все, что надо делать, и не делать, ни в коем случае не делать того, чего делать не надо. Ребенку с рождения следует внушать главные заповеди сохранения зубов, ибо потеря их или частичное разрушение чревато непосильными расходами и невыразимыми душевными муками, сопровождающими каждый поход к стоматологу, глубоко ценящему и дорого оценивающему свои добрые услуги.
Поэтому надо:
- чистить зубы после еды,
- потреблять кальций,
- жрать морковку.
И не надо:
- грызть орешки, камушки, закусывать песочком и зубами раскрывать пивные бутылки,
- создавать во рту благоприятную атмосферу для размножения вредоносных бактерий путем поглощения сладостей, таких, например, как:
1. чупа-чупс, который дети так любят облизывать вновь и вновь, не разжимая челюсти ни на мгновение, или даже совершенно преступным образом кусать и разгрызать, забывая, чно ни чупа-чупс, ни их зубы не предназначенны природой и людьми для этого,
2. шоколадные батончики, которые содержат чудовищное количество пагубной шоколадной глазури, отвратительнейшей, застревающей между зубами нуги и карамели, а кроме того часто все это безобразие дополняется орехами, семечками и прочей белибердой, которая в содружестве со всем вышеперечисленным оказывает разрушительнейшее действие на столь хрупкий и дорогостоящий фрагмент человеческого организма, как зубы.
Сахар, в принципе, крайне не нужен человеку разумному, понимающему всю ненужность сахара и близко к сердцу принимающему проблемы своего здоровья и кошелька.
Ну и что, что другие, неразумные мамаши и папаши закармливают своих несчастных, беззубых детей конфетами и унавоживают их организмы газировкой. Суньте своему ребенку редиску, и он, конечно, же скажет вам большое спасибо за этот сгусток живых витаминов и вы порадуетесь вместе, что усмогли уберечься от тех напастей, которые подстерегают этих радостно чавкающих детей и их тупосоображающих родителей.
Меня переполняет уверенность в исключительности моих детей. Я видела столько других, блещущих талантами, переливающихся всеми оттенками ребяческой прелести, но все они бледнеют на фоне моих неподражаемых отпрысков. Мой взгляд равнодушно скользит по юным вундеркиндам, продвигаясь дальше, утыкается в забавных модниц, облаченных в кружева, и мимолетно улыбнувшись им, идет дальше по кругу, едва замечая бесчисленные мордашки, бесконечно дорогие кому-то, но не мне. Я вижу лишь две рожицы в сияющей рамке под голубыми небесами, они всегда у меня перед глазами, в ушах моих звучат их голоса, руки помнят тепло их кожи. В годик они не садились на горшок, писаясь исключительно в штаны, в полтора – не освоили азбуку, в два – не выучили таблицу умножения, в три – не научились играть на пианино, в четыре – не овладели английским языком, в пять – не сели за школьную парту. Мне нечем хвалиться, я молчу в тряпочку, присутствуя на ярмарке родительского тщеславия, где дети предстают скопищем несметных талантов. Все, что я могу рассказать – это истории о разбитых коленках, о грамматических ошибках и зловредных проделках, на них зиждется моя уверенность в исключительности моих детей – НЕПОКОЛЕБИМАЯ уверенность в их АБСОЛЮТНОЙ исключительности.
Действие 16. Глаз невольное смыкание - непредвиденное засыпание.
Место действия - Посередине, между детской и туалетом
Время действия - ночная пора.
Действующие лица -
лицо спящее и сопящее,
лицо сонное, но непокорное,
лица раздраженные и преднамеренно бессонные.
Было уже одиннадцать часов. Гриша безмятежно дрых, раскидав по сторонам пухлые ножки и ручки. Щеки его плавно перетекали в подушку, слипшиеся реснички периодически вздрагивали под напором осаждающих его мелкое неокрепшее воображение сновидений. Павлик злобно косил из-под одеяла в сторону уходящей матери. «А я не буду спать, - заявил он и, душераздирающе зевнув, добавил – ко мне сон просто не идет, и глаза никак не закрываются». Зарывшись в одеяло, он нервно заелозил, активно дрыгаясь задницей и близлежащими территориями.
- Ты дрыгайся поменьше – сон и придет – посоветовала мама и прикрыла за собой дверь.
Через минуты дверь вздрогнула, приоткрылась и высунулась невыразимо печальная физиономия.
- Я писать хочу – угасающим голосом произнес Паша, топая мимо сидящих на диване родителей и обреченно завистливым взглядом кося на телевизор. Хлопнула крышка унитаза и унылая фигура снова показалась в поле зрения. Фигура двигалась очень медленно и окончательно обездвижела у телеэкрана.
- Паша, марш в кровать – гаркнул папа.
- Я пить хочу – проныл Паша и, насупившись, взглянул на родителей.
- Пей чай – протянула мама свою кружку.
- Сама пей свой вонючий чай – отпихнул сын кружку и, надув губы, уставился в телевизор.
- Что тебе надо тогда?
- Пепси.
- Нет пепси.
- А я без пепси не пойду. Пепси – веселее вместе. А без него мне тоскливо.
- Иди в свою комнату и тоскуй там.
- Молочка тогда – смилостивился Паша и, заметив, что мама отошла к холодильнику, осторожно присел на стульчик, потом, поелозив попой, уселся на него основательно и с интересом стал следить за событиями, разворачивающимися на телеэкрана. Страдание на мгновение прекратило грызть изнутри его душу, но возобновило свое жестокое дело при звуке противного маминого голоса:
- Пей молоко и спать.
Паша горестно сморщился, осторожно отхлебнул и изрек с философским видом:
-Ты все говоришь, и говоришь, мама. Ты зачем столько говоришь?
- Предлагаешь мне заткнуться?
- Ага, предлагаю. Заткнешься?
- Не дождешься. Пей быстрее, уже поздно.
- Я не могу быстрее, у меня не в то горлышко пойдет. – и Паша интеллигентными мелкими глотками принялся прихлебывать молочко, правдиво и грустно тараща глаза на родителей. Они пристально глядели на него.
- Бутерброд хочу – простодушно заявил Паша.
- Нет. Ты уже зубы почистил.
- Тогда печеньку.
- Нет.
- А что дашь?
- По заднице могу.
- Не надо. – Паша мрачно отвернулся и, забыв про молоко, принялся меланхолично ковыряться в носу.
- Паша, допивай молоко и иди спать.
- Не хочу молока. У меня уже живот от него болит.
- Иди спать тогда.
- Какать хочу.
- Иди какай.
Паша вяло приподнялся со стула и с трудом волоча ноги, двинулся к туалету. Через минуту вернулся и уселся на стул:
- Не какается что-то – сообщил он, облокотившись на стол и укладывая невеселую рожицу в ладошки.
-Спать тогда иди.
На лице опять возникло выражение непреодолимой тоски.
- Там страшно.
- Что там страшного? Там светло. Гриша спит.
- Страшно – упрямо повторил Паша, и не думая вставать со стула.
- Ну-ка быстро в кровать. Я приду сейчас.
Он медленно сполз на пол и, кряхтя от напряжения, стал приподниматься на ногах. Встав, он обессилено вздохнул и обреченно посмотрел на родителей.
- Спать – безжалостно приказала мать.
Плечи опустились еще ниже, руки повисли вдоль туловища, на мордочке отобразилось отчаянье. Взгляд, полный надежды и неверия, метнулся в сторону отца.
- Спать – жестко подытожил папа.
Паша понуро направился к двери. Последний страдальческий взор кинул он на родителей, но, не найдя поддержки, отвернулся и скрылся в недрах своей комнаты.
Было двенадцать часов.
Через пять минут он появился снова. Безмолвно встал посреди комнаты и затравленно переводил глаза с отца на мать, с матери на отца.
- Паша, в чем дело? – нетерпеливо спросила мама.
- Писать хочу. – уныло сообщил он.
- Ты только что писал.
- Опять хочу. У меня писек много, они наружу хотят. Еще какакть хочу. Когда письки наружу хотят, какашки тоже за ними бегут… Какашки – лучшие друзья писек. – дав развернутую характеристику всех процессов, происходящих в его организме, он решительно прошествовал в уборную, глядя прямо перед собой.
- Не получилось – разочарованно протянул он, вернувшись в гостиную и предельно честно посмотрев на родителей.
- Ты пойдешь спать сегодня? – раздраженно воскликнула мама.
- Мне не спится никак – изобразив полную готовность к диалогу, Павлик пристроился на стуле.
-Ну-ка не усаживайся. Марш в кровать.
Павлик обиженно поджал губки, но не встал.
- Пить хочу – угрюмо пробормотал он.
- Пей молоко – сердито произнесла мама.
- Не хочу молоко. Хочу водички.
- Водичка только горячая. Пей чай.
Паша принялся макать язычок в кружку и оскорблено шмыгать носом.
- А я еще есть хочу – прохныкал он.
- Уже первый час ночи. Уже поздно есть.
- Хлебушка хотя бы – сиротливо протянул он.
- На, хлебушка. – мама сунула ему под нос кусок хлеба. Павлик с отвращением глянул на него и встал.
- Хлеб забыл – крикнула ему мама вслед. Но Паша лишь посмотрел волчьим взглядом, злобно наморщив нос, и молча исчез в глубине своих апартаментов. Через мгновение он вновь возник перед очами родителей. Физиономия его излучала теперь доброту и умиленную радость просветления.
- А я песенку сочинил – нежно проворковал он и лучезарно взглянул на потолок.
- Ну, спой – вздохнула мама.
Павлик встал в позу шестикрылого серафима, откинув назад все кудрявые лохмы и выдвинув вперед все расцарапанные руки и сладчайшим голосом пропищал:
- Фиалки, фиалки,
Подарю я мамке.
Самые красивые цветочки,
Самой любимой мамочке
По!
Да!
Рю!
Он шмыгнул носом, утер его ладошкой резким движением снизу вверх, и скромно, но с достоинством склонил вниз всклокоченную голову в ожидании похвалы. Папа, закрывшись носовым платком, трубно откашливался. Мама притянула к себе Пашу, чмокнула его в лоб.
- Очень хорошая песенка. Молодец. А теперь спать.
С Пашиной мордочки стерлось выражение доброты и благости, он с укором взглянул на мать.
- Спать, Паша.
Из недр глотки поднялся возмущенный рык. Паша запыхтел, зафырчал и, забухтев про себя ругательства, удалился в свою комнату.
Было двенадцать часов двадцать семь минут.
Через десять минут страшный шум потряс квартиру.
- Нет, он и сам не спит, еще и Гришу сейчас разбудит. –разъяренная мама кинулась в детскую.
Но Паша спал, привольно раскинувшись у дверей, реснички невинно покоились на румяных щечках и на ясном челе не отражалось ничего, кроме безмятежного блаженства ирреального бытия. А вокруг высились горы игрушек и огромный робот, придавленный его упитанной попой, издавал душераздирающие вопли, отстреливаясь по сторонам и распространяя вокруг сияние своих лазерных лучей.
Гриша стоит, крепко воткнув в землю свои коротенькие ножки, и перетаскивает сопли из ноздри в ноздрю. Рожица торжественная, глаза задумчиво- оживленные, безотрывно созерцают Павлика, выискивающего в почве червяков, обреченных на неминуемую трансплантацию. «Гринчик, ты красавчик» - прошептала я ему в экстазе безосновательного материнского восторга. «Паша ваш – красавчик. А я – Гриша» - недовольно бурчит он в ответ и громко шмыгает носом. Паша приподнял голову от земли и, согласно кивнув, снова углубился в раскопки. «Ты - мой ангел»- опять не сдерживаюсь я. «Ты – ангел, а я – Гриша» - ворчливо отзывается он, и, меняя выражение физиономии с безучастно-отрешенной на радостно-пакостливую, намазывает на мои джинсы свежедобытую козюльку. «Ну что за хам малолетний» - взвизгиваю я, хлопая его по ладошке. «Я не хам, это ты – хам какая-то, а я – Гриша.» - самодовольно ухмыляется он – Ты чо, не знала? Гри-ша. Понятно?». Макушка утыкается в небеса, ноги попирают землю, от земли и до неба простирается Гриша в самоценной целостности своего пузатого организма. Вширь растекается Паша, распластавшись по поверхности Земли и пытаясь обхватить заграбастыми ручонками необъятное. И я – рядышком.
Послесловие.
Дети – сосредоточие всех мыслимых и немыслимых недостатков, заключенных в единый симпатичный и пухленький организм. Они ленивы, неразумны, эгоистичны, жадны, хвастливы, трусливы, неряшливы, безответственны и совсем не парятся по этому поводу. Пройдет время и сомнения в собственном совершенстве зародятся в их душах ( не без помощи окружающих, конечно) и, вследствие кропотливой работы над собой, они смогут стать трудолюбивыми, умными, жертвенными, щедрыми, скромными, смелыми, аккуратными, ответственными. Впрочем, они могут и не стать всеми вышеперечисленными, или стать ими частично и слегка. Дети могут все, ибо ребенок - это наличие безграничных возможностей при отсутствии критического самоанализа. Вспомните, что сказал поэт: «Глаза сияют светом неземным, кривятся губы в безмятежном мате…» и забудьте об этом - к чему слова, когда живое воплощение этих слов и так без конца мелькает у вас перед глазами и топает и топает без устали и без тени сострадания к кому бы то ни было, кроме себя. С полным на то правом, кстати.
Последнее слово.
Дети похожи на взрослых. У них есть ноги, руки, глаза, они пьют и какают. Похоже, они имеют душу, маленькую и летучую, прозрачную душу, которая взлетает ввысь при раскачивании качельки и также стремительно падает вниз. Они любят конфеты и чипсы. Они вообще очень любят вкусно пожрать, сладко поспать, им нравится базарить с приятелями и таращиться в телик. Их тела - маленькие подобия человеческих. Вот она попка топорщится под трусиками, животик выпячивается надутым шариком, очертания губ, носа, тонкие волосенки растопыриваются в разные стороны. Это нельзя описать, нельзя поймать тот момент, когда на голову обрушивается невесть откуда взявшееся осознание того, сколь прекрасно твое дитя-маленькое, толстое, криволапое дитя, кособоко переваливающееся на ходу, пошмыгивающее курносым носом, вечно чумазое кривляющееся дитя. Можно бесконечно любоваться своим ребенком, тискать и тормошить его, ощущая нежную поддатливость его кожицы, снова и снова слушать и восхищаться нестыковками слов в его чудесном лепете.
Он не плохой и не хороший, не злой и не добрый, не красивый и не уродливый. Он совершенный, единственный, абсолютно эксклюзивный вариант, он вне определений, его не загнать ни в одну оценочную категорию, потому что оценить можно только то, что имеет цену, а он бесценный.
Он есть на свете, маленький слепок недосягаемого совершенства, это все, что нужно, это все, что важно, это все, что истинно. Это то, перед чем меркнет все безобразие и уродство этого мира, обо что разбивается холод и мрак грядущей ночи. Он есть, теплый и пульсирующий, его могло бы не быть - сейчас это невозможно себе представить. Он так случайно выскочил на поверхность жизни и предстал перед глазами хрустальным шариком, искрящимся на свету - маленький сгусточек невыносимого счастья. Колобком он скатывается с рук на пол, по полу и за дверь, по ступенькам на улицу и все дальше и дальше...
"Не трожь его, зайчик. Возьми лучше мячик.
Не пугай его, Мишка. Скушай коврижку.
Не ешь его волк. Какой в этом толк?
Тебе же лисичка петь будет птичка.
А мой золотой возвратится домой".
ВСЁ!
|
