(Отстоявшим в Советском Союзе посвящается)


Я открыл дверь в квартиру, предвкушая чудные запахи семейного ужина, но был прижат к стене женой. Она пристально посмотрела мне в глаза:
— Саша ты должен это сделать.
Потом шло стандартное: «Я тебя ни о чём никогда не просила...»
Умоляющий, переходящий в прищуренный, а потом во влажный, взгляд, полный уважения к тебе в данный момент, и в то же время не предвещающий ничего хорошего при отказе.
В глубине души засвербило неприятное, тоскливое и, если б я был маленьким, вызывающее слёзы обиды чувство, что никакого семейного ужина тебе не светит.
Жена, отлипнув от меня, взяла за руку и повела в зал. Прямо в дверном проёме она произнесла загадочную фразу:
— Скажи, сколько мы будем смотреть на это убожество?
Это явно было не на мой счёт, потому что, в момент произнесения фразы, она смотрела не на меня. Логично было уточнить, что я и сделал:
— На какое?
— Да на этот драный сервант!
Да, сервант был не нов, далеко не нов. Но он был из тех предметов, которые замечаешь только тогда, когда они исчезают со своего места. Да и вспомнить, в общем-то, получается не сразу, что там стояло.
Надо было задать вопрос в продолжение разговора, так как жена замолчала, скривив рот и глядя на меня. Её рука, развёрнутая ладонью вверх и указывающая в сторону попавшего под раздачу серванта говорила об одном — дальше моя реплика.
— И? — удачно, как мне показалось, выкрутился я.
— Что «И»? — Передразнила меня жена, дав понять, что не я здесь главный докладчик.
— Менять надо! — Тем же противным тоном продолжила она.
— На что? — Умело продолжал я тупить, чувствуя в душе, что скоро в моей жизни что-то круто изменится.
Жена посмотрела на меня с интересом, видимо пытаясь понять, как она прожила с таким кретином двадцать четыре года.
— Короче, на проспекте Мира открылся новый мебельный магазин. А сегодня утром там выкинули чехословацкие стенки. Надо пойти и занять очередь.
— Юль... — Воскликнул я, вложив в голос всю жалостливость на какую был способен. — Я только с работы пришёл.
И тут она меня огорошила ещё одной загадочной фразой:
— Ты даже не представляешь, как я тебя ждала.
— Но это же далеко, — использовал я последний шанс.
—Да, туда надо ехать, — ответила она тоном судьи, наплевавшим на все аргументы и влепившим обвиняемому пожизненное.

Автобус остановился на проспекте Мира. Я вышел и упёрся в хвост очереди, уходившей за горизонт. Магазина я не видел, вследствие удалённости оного от того места где она заканчивалась.
— Скажите, — обратился я к мужчине, замыкающему очередь. — Вы не подскажете, где здесь новый мебельный магазин?
Мужчина обернулся:
— За стенкой, что ли?
— А как вы догадались?
— А сегодня на этой улице других нет.
И тут я понял — те, кого я принял за прохожих, ими не являлись. Это были, видимо, родственники или друзья тех, кто стоял в очереди. Они передавали им еду, тёплые вещи и всякое разное, а потом уходили. Внутри шевельнулось что-то нехорошее.
— Фломастер есть? — снова обратился ко мне мужчина.
— Нет, а зачем?
— О-о, ты видимо в первый раз. Номер надо на руке написать. Иначе тут не закрепишься.
Мне стало интересно:
— И какой я по счёту?
— Не сказать, что из первых, но и не из последних точно. Тысяча триста тридцать третий.
— А вы?
Мужчина посмотрел на меня как давеча моя жена, когда речь шла о кретинах:
— А я — тысяча триста тридцать второй, соответственно.
Вот тут до меня дошло, что мужчина не шутит и не прикалывается.
— Ты, кстати, не уходи, — добавил мужчина.
— Почему?
— А вот, смотри.
На остановке остановился очередной автобус. Из него высыпало человек сорок, моментально построившись в цепочку, не вызывая не малейшего сомнения, что это продолжение нашей очереди. Многие из вновь прибывших, радушно поприветствовали моего собеседника.
Женщина, настороженно оглянувшись на стоящего позади неё парня, дыша мне в лицо с интимного расстояния, спросила:
— Номер?
Я, снова протупив, промолчал.
— Он — тысяча триста тридцать третий, ответил за меня дружественный мужчина за номером тысяча триста тридцать два.
— Ну, слава богу, — со вздохом облегчения произнесла женщина. — В прошлом месяце на Вяземской за софами полуторатысячной была. А тут совсем рядом.
Она достала фломастер и написала номер на тыльной стороне ладони. Потом повернулась к стоящему сзади неё парню и сунула руку ему в лицо. Со стороны можно было подумать, что для поцелуя. Парень, записав номер на свою руку, повернулся дальше. И так пошло по цепочке, пока я не потерял пишущих из виду.
Тут я обратил внимание, что рейсовые автобусы перестали останавливаться на остановке, напротив которой мы стояли… Это было странно.
Словно услышав мои мысли, дружественный мужчина произнёс:
— Теперь очередь до следующей остановки, и смысл здесь останавливаться?
— А… — Попытался возразить я.
— А других людей здесь нет, я тебе уже говорил. Может и не говорил, но ты и так, вижу, догадался. — Произнёс счастливый обладатель номера передо мной.
— Теперь понял, почему не стоит уходить? — продолжал он, производя какие-то действия с вещами, которые принесли ему пятнадцать минут назад, судя по возрасту, жена и двое сыновей.
— Понял... — Ответил обескураженный я.
— Простите, а что вы делаете? — Задал я вопрос.
Мужчина повернулся ко мне и с улыбкой произнёс слова, объясняющие, лишающие надежды и уничтожающие все признаки того, что вы оптимист, как бы вы в этом не были бы уверены.
— Палатку ставлю. Да, сентябрь тёплый, но я тебя уверяю, даже сейчас в палатке и под одеялом гораздо комфортней.
Вдруг, он как то напрягся, глядя на меня:
— Слушай, так ты вон до какой степени новичок! А я то, дурень, сразу и не понял. Ты вообще в очереди когда-нибудь стоял?
— Ну да, за хлебом, за колбасой пару раз.
— Бедолага, — услышал я сзади.
Женщина за номером тысяча триста тридцать четыре, соболезнующе глядела на меня из уже установленной палатки.
— Кто ж тебя сюда?… — Она помялась, подыскивая более мягкое слово, чем то, которое пришло ей на ум первым.
— Ладно, — сказал добрый мужчина. У меня палатка двухместная, переночуешь сегодня со мной. А завтра, я думаю, и твои объявятся.
Он на мгновение замолчал.
— Да ты не расстраивайся. Очередь — это не плохо. Она многому учит и многое объясняет. Если в очереди складываются добрососедские отношения, то цель, ради которой очередь собственно и образовалась, перестаёт быть приоритетной. Проще говоря, ты перестаёшь думать о покупке, ради которой ты здесь и оказался. Тебя захватывает сам процесс стояния. Люди, которые тебя окружают, обстановка. Это не квартира, не дача, где все вроде бы рядом, но в то же время отделены друг от друга всякими условностями. Человек, отстоявший в очереди, выходит из неё другим, по-новому думающим и воспринимающим всё окружающее. Когда-нибудь очередь, как явление, конечно исчезнет. И я тебя уверяю — мы многое потеряем! Но тот, кто хоть раз всё-таки коснулся этой части социума, будет с гордостью говорить: «Эх, знали бы вы жизнь, как знаю её я!»

Я был ошарашен всем происходящим до такой степени, что даже не нашёлся, что ответить.
Я не заметил, что уже стемнело. Начал накрапывать дождь. Бросив отчаянный взгляд на разноцветный палаточный городок, протянувшийся до горизонта, я молча полез в палатку, вслед за гостеприимным соседом по очереди.
Ночью мне снилась стенка, с головой и лицом моей жены. Улыбаясь, и проходя мимо меня, она садилась в автобус. Автобус медленно отъезжал от остановки, как бы давая мне шанс догнать его, и купить стенку похожую на мою жену. Но тут женщина, которая стояла за мной, ставила мне подножку. Я падал, и автобус уезжал, увозя плачущую и неоплаченную стенку в неизвестном направлении. Когда сон повторился раз эдак в сотый, я проснулся.
Было шесть утра. Рядом мирно посапывал сосед. Я выбрался из палатки и потянулся. Судя по безоблачному небу и яркому солнцу, день обещал быть прекрасным.
К остановке, рядом с которой мы и расположились лагерем, и той, которая круто изменила мою жизнь в одночасье, приближался рейсовый автобус. Он воровато остановился, даже не заезжая в карман, и тут же тронулся, как только из него вывалились два единственных пассажира. Это были моя жена и сын.
У сына за спиной был огромный рюкзак, в котором я хранил свои принадлежности для рыбалки, а в руках чехол с палаткой. Жена тоже была не с пустыми руками. Два объёмных пакета, судя по её походке, были далеко не лёгкими. Я радовался своим, как ребёнок. Тем более, теперь я переставал быть иждивенцем и олухом царя небесного, которого послали на заклание. То есть я становился полноправным членом сообщества под названием «очередь». Быть как все — это даже вселяло некую гордость.
Я часто брал своего пятнадцатилетнего сына с собой на рыбалку. Поэтому, он прекрасно знал, что есть в рюкзаке, и для чего это нужно. И пока жена доставала из пакетов еду, сын поставил палатку и организовал мангал.
Через полчаса мы сидели за походным столиком, с удовольствием поглощая поджаренные кусочки докторской колбасы, закусывая свеженарезанным, огурцово-помидорно-сметанным салатом. Жизнь налаживалась.
Шок, поразивший меня вчера вечером, постепенно отпускал. Эта ситуация ничем не отличалась от происходившего вокруг. Очередные стояльцы, в большинстве своём проснулись и тоже завтракали. Так что походные столики и мангалы были обычностью.
После завтрака я написал заявление на работу на отпуск за свой счёт, которое жена обещала доставить сегодня же. Затем я проверил дневник сына, специально для этого им же и привезённый. Всей семьёй мы обсудили планы на ближайшую неделю, на случай если моя командировка непредвиденно затянется. В общем, сделали всё для того, что бы я чувствовал себя спокойно, обладая надёжным тылом. И чтобы никакие дурные мысли не отвлекали меня от главного. После всего этого семья засобиралась. Единственное неудобство было в том, что для того чтобы остановить проезжающий автобус, жене и сыну пришлось лечь на дорогу, поперёк движения. Никаким другим способом остановить рейсовый автобус не представлялось возможным. В конце, концов жене и сыну удалось уехать.
Соседи, по очереди, поведали мне причину странного поведения общественного транспорта. Раньше автобусы останавливались на остановках вдоль очереди. Пассажиры, которых привозил автобус вваливались в очередь, внося сумбур и неразбериху. Стоявшим за покупкой не первый день это не нравилось, ведь нарушался некий уклад и порядок. Приходилось создавать патрули, которые выявляли незаконно влившихся в этот живой организм.
Представьте, чуждое звено в цепочке ДНК... И всё! И стоится не так, и ощущения какие-то болезненные... Автобусников попросили останавливаться только на тех остановках, где очередь заканчивалась. Но они не вняли. Тогда им стали колоть колёса. И даже ходит легенда, что кого-то избили. Поэтому теперь они останавливаются вдоль очереди только в чрезвычайных ситуациях.
За разговорами подошло время обеда. Обедали мы уже расширенной компанией: добрый мужчина, стоящий передо мной — Артём Сергеевич, профессор филологии, женщина, стоящая позади — Ольга Афанасьевна, врач -терапевт, я и молодой парень тысяча триста тридцать восьмой, студент Артёма Сергеевича, увидевший его, и очень обрадовавшийся возможности общения с преподавателем в неформальной обстановке.
Мои собеседники оказались заслуженными стояльцами в очередях. За чем они только не стояли! Профессор, например, был настолько известен стояниями, что его даже один раз пропустили на два человека вперёд. Ольга Афанасьевна была рекордсменкой. Однажды её номер в очереди был две тысячи двадцатый. Она не помнила за чем они тогда стояли, но номер запомнился. А студент, вообще, становился в очередь, даже не зная, за чем та стоит. Ну, тут понятно — молодость, авантюризм, приключения.
Прошла неделя. Мои приезжали ещё два раза, привозя еду и свежие газеты. Обычно это было вечером. Мы ужинали и мои домочадцы рассказывали мне слухи и сплетни, о которых в газетах не прочитаешь. Кстати, я продлил отпуск за свой счёт ещё на неделю, тем более, жена сказала, что первое заявление приняли с пониманием и передали пожелания быть стойким и крепким духом. Это было приятно.
Уезжала семья по-другому. На асфальт в вечернее время ложиться было опасно, водитель мог не заметить потенциальных пассажиров, и переехать их. Поэтому мы тремя фонариками, а иногда помогали и соседи, светили в лобовое стекло приближающего автобуса. До тех пор, пока ослепший и грязно матерящийся водитель не был вынужден остановиться.
Однажды вечером, кажется, это уже было в начале октября, в мою палатку постучали. Это был профессор.
— Знаете Александр, сегодня у нас осенний бал.
Я удивлённо выбрался из спального мешка.
— Артём Сергеевич, вы не говорили...
— Это сюрприз молодой человек, это сюрприз. Выходите, вы сами всё поймёте.
Я выбрался из палатки и остолбенел. Меня окружали женщины в вечерних платьях. Молодые и не очень. Красивые и миловидные. Но ближе всех стояла Ольга Афанасьевна. Только сейчас я разглядел, что ей лет пятьдесят, а не сто тридцать, как казалось раньше. Уложенные волосы, раньше скрывающиеся под беретом а-ля «ленинградская старушка». Лёгкий, но умелый макияж. Платье и туфли на умопомрачительном каблуке. А главное — фигура. Она была. Скрытая доселе под безразмерным свитером, опускающимся на бесформенные штаны-бананы. Фигура, истосковавшаяся по свободе, парила и играла теми местами, которые для мужчин были святыми, желанными и чаще всего не доступными.
Мой добрый друг профессор смотрел на Ольгу Афанасьевну не моргая, и не шевелясь. В бликах уличных фонарей она действительно была прекрасна.
Что касается остальных красавиц, появившихся здесь в этот чудный вечер, всё было просто. Студент, дабы отработать зачёт, по заданию профессора надёргал из очереди женщин, которых он посчитал достойными и красивыми.
Высокая рыжая была тысяча четыреста пятой. Брюнетка с высокой грудью в синем платье — девятьсот восьмидесятой. А нескромный разрез красного платья девятьсот второй, вообще сразил всех нас наповал. И вдруг раздалась музыка. Это был вальс. Оказалось, что здесь в очереди затерялся целый джаз-бенд. Они не преминули покинуть свои насиженные в очереди места, и устроить нам, собравшимся здесь волшебный вечер. Я перетанцевал со всеми женщинами. Даже оттоптанные ноги и постоянные взвизгивания от моих неуклюжих па, не могли испортить этот волшебный вечер. Это было единение душ и помыслов. И даже главный смысл сбора нас здесь, пресловутая стенка, отошёл на второй план. Да какое там — на десятый!
На следующее утро я проснулся от звуков барабанящего по крыше палатки дождя. Звуки дождя были, а вот остальных звуков, к которым я привык за последний месяц, не было. Я поспешил выбраться наружу.
Улица изменилась. Исчезли палатки, стихийные сушилки для белья и поленницы, сооружённые неумело и наспех. На походном стульчике, смотря перед собой безучастным взглядом, сидел профессор.
— Что случилось, Артём Сергеевич?
— Всё закончилось, Александр, всё закончилось, мой друг.
— Я не понимаю. А как же стенка?
Профессор повернулся ко мне, и улыбнувшись произнёс:
— Неужели мой наивный милый друг вы действительно думали, что в магазине может быть тысяча триста тридцать три стенки?
— Но…
— Да, да, я вас понимаю. Вы спросите, а зачем тогда всё это? Когда–нибудь вы это поймёте сами. Прощайте.
Профессор встал, запихнул складной стульчик, на котором сидел, в объёмный рюкзак, и усталой походкой побрёл к автобусу, который остановился обычно и как положено — в кармане.
Проводив взглядом автобус, я тоже собрал вещи. Возникло непреодолимое желание всё-таки дойти до магазина. Да, магазин был. Большой, новый, мебельный магазин. Я вошёл. На пороге крутился молодой человек.
— Скажите? — спросил я с дрожью в голосе. — А стенки есть?
Он глянул на меня, как мне показалось, удивлённым взглядом.
— Есть, но...
— Чехословацкие? — перебил я его.
— А почему вы всё время спрашиваете во множественном числе. Стенка одна, и давно выкуплена по записи.
— В смысле одна? — теперь уже удивился я.
— Вы представляете, что такое стенка? — вопросом на вопрос ответил он.
— Ну…
Он испытующе посмотрел на меня, вздохнул, и тихо произнёс:
— Пойдёмте со мной.
Мы прошли почти через весь магазин. За очередным углом он остановился и сделав театральный жест рукой объявил:
— Вот она.
Месячное военное положение в моей жизни было оправданно. Стенка была прекрасна. Описывать не буду, но не потому, что нечего описывать, а потому, что думал я сейчас не о ней.
В голове витали образы. Добрососедство с профессором альтруистом. Волшебное преображение женщины, при виде которой невозможно представить, что она может быть другой. Студент, с явными задатками «всё могу и всё умею». Трепетное ожидание родных, помнящих о тебе, и несомненно любящих.
— Послушайте, — вновь обратился я к молодому человеку. — А очередь? Они что, все не знали?
— Какая очередь? Кто и чего не знал? Простите, я вас не понимаю.
— Зато я всё понял, — ответил я и пошёл на выход
— Так что вы поняли? — донеслось мне вслед.
В голове промелькнуло:
«Эх, знал бы он эту жизнь так, как теперь знаю её я».
Я улыбнулся, и вышел из магазина.