Жара не пламя - ?

(ПО СЛЕДАМ КРОВИ)
триллер

любителям мелодрам: просьба не беспокоиться


Под музыку мелодичного русского рока, именно русского, чтобы легче глоталось испанское…

__________Человеку для того чтобы разорвать
__________свои цепи, дозволены все
__________средства без исключения.
__________.Г.Р. де Мирабо
__________(деятель Великой фр.револ.).
__________Смерть – это отдых души
__________в непрерывных боях…
__________слова рок-песни

Испания – ясность солнца и тайны…

ОПЕРА ПЕРВАЯ
УБИЙЦА И ЖЕРТВА
__________Оправдание людоедов:
__________«человек – это скотина».
__________С.Е. Лец (польск.писат-сатирик)
Ария 1. Первые шаги
Летняя ночь юго-востока Испании одно упоминание о себе делала пробуждением ассоциации с жаркой духотой, словно покрывающей тела отошедших от вентилятора или кондиционера людей закрывающей поры кожи сухой пленкой. Мучила неутолимая жажда – спутница утомления, детище жары. Назойливое стрекотанье цикад принуждало привыкнуть к своему сопровождению, как к фону для более ярких звуков.
Когда в близлежащих горах идет дождь, то это праздник и для Калуро́со – провинциального поселка, вполне цивилизованного… хотя бы по меркам тех мест…
Сад был довольно ухоженный, имеющий специальные сооружения для хранения драгоценной воды и полива растений. В неподвижном сухом воздухе под тревожным светом фонарей замерли каштаны, ладанник, хрупкие фисташковые деревца, изящные гранатовые и апельсиновые деревья, веерные карликовые пальмы пальмито, маленькие кустики розмарина, тимьяна и лаванды. Металлические прутья забора были увиты плющом и вьющейся розой.
Чувствовался запах земли, разложения – смерти. С этим запахом безуспешно пытался соперничать аромат цветов и зелени – запах жизни. Два извечных противника и союзника: Жизнь и Смерть. Одной сопутствует надежда, стремление, тревога, боль; другой – бесперспективность, смирение, оцепенение, покой. Одна сменяет другую: из земли растут цветы, они умирают и превращаются в почву…
Заставлявшая вздрагивать при каждом шорохе тревога живых и покой трупа мужчины показывали, что война двух биологических состояний – живого и мертвого – была жестокой, как всегда. И с каждой стороны были свои герои…
Оперативная группа работала на месте преступленья: в саду своего дома выстрелом из огнестрельного оружия был убит сеньор Сеси́л Абандора́до. И вот он лежал – в своих владениях, недвижный более, чем любая сорная травка его сада. В этом поселке его знали как преуспевавшего фермера, серьезного и хладнокровного, верного своим принципам, а заодно – и супруге Ама́лии. В его большое хозяйство сводились апельсиновые и мандариновые плантации и овчарня. По крайней мере такими сведениями на тот момент располагали старший инспектор Фили́ппе Ри́ос и его ассистент Ху́лио Манья́нас, которым выпало «счастье» раскапывать разгадку этого дела – искать убийцу.
Полицейские во время своей будничной пахоты были немыслимо взволнованы, тяжело дышали, словно опьяненные томлением этой ночи, наполнявшим воздух, или даже – страстью… Жара, запах тлевшей в ее щупальцах человеческой плоти наполняли горячую кровь живых, словно вином, небольшой дозой смертельного бальзама. Без дополнительных вмешательств эта доза зелья не может убить, но от нее замедляются действия, учащается сердечный ритм, ухудшается самочувствие и, конечно, появляются мысли о смерти, тошнотворные, одуряющие, как при винном опьянении…
Обычно подвижный, как хорек, старший инспектор Филиппе и тот был под действием яда: движения его были медленней и ленивей обычного, а мысли при осмотре трупа и места преступления хаотично бесновались в голове – не находя связей, хватаясь за всякие мелочи, облепляя их повышенным вниманьем – без видимого смысла.
«Эта страсть, - думал Филиппе, - наверное, и держит меня на этой работе. Страсть к обнаружению того, кто творит подобный хаос. Да и к самому хаосу, наверное, тоже страсть – ко всему процессу. Парадокс, но подобной страстью подгоняемы и те, кто, наоборот, идет от порядка к хаосу. Она разжигает в сердцах тех, кто к этому способен, агрессию, жажду насилия, разрушения. Люди и того, и другого пола могут быть агрессорами. Но агрессия женщин направлена лишь на защиту – себя, своего потомства, своих любимых. Она – поддерживает жизнь. У мужчин же агрессия часто бывает обусловлена понятными им одним причинами… Но если бы все было божественно просто, моя работа не была бы чертовски увлекательной! Главное – иметь голову на плечах и уметь ею правильно и своевременно пользоваться… Мио Дьос! Как же все-таки жарко! Но, как говорил мой отец, жара…».
Голова у него была, но сейчас сосредоточиться на деле он не мог – и множество мыслей, имевших отношение к расследованию, атаковавших его разум, он заносил в блокнот.
Труп лежал на каменной дорожке. Мужчина был убит выстрелом с очень близкого расстояния – пуля прошла навылет. Однако, ее нигде нельзя было найти: должно быть, из-за недостаточного освещения ее просто не заметили.
Утром делая вскрытие в морге, судебно-медицинский эксперт подтвердил причину смерти фермера. Убийство было совершено за несколько часов до обнаружения трупа, то есть вчера поздно вечером.
Весь сад был осмотрен полицией, но не было следов, указывавших на свою причастность к убийству: например, отсутствовали следы борьбы – садовые деревья не были покалечены, цветы на клумбах не понесли потери, все так же пышно затянув все отведенное им пространство. Лишь на хилой веточке оливкового дерева возле дорожки висела тонкая красная ниточка, словно напоминая о чьей-то неосторожности. Как потом выяснилось, нитка была из шарфа хозяйки, которым она, очевидно, зацепилась в саду.
***
Сеньора Амалия Абандора́до сидела в кабинете Риоса и Маньянаса. Одетая неброско (в полицию одни проститутки приходят в минимуме, причем максимально яркой одежды), она прикладывала к губам одну за другой дамские сигареты с приукрашенным синтетическим ароматом дымом, стряхивая пепел и изредка промокая платочком набегавшие на глаза слезинки, явно небеспричинные. Бледное ее лицо было искажено судорогой страдания: утрата ее, и правда, была ужасной. Но форма вздернутого носа неизбежно придавала ее лицу выражение постоянного удивления. Голос ее был низким и звучал спокойно – даже в такой ситуации:
- Мой муж задолжал большую сумму, но срок еще не истек – и он собирался вернуть долг… Я не думаю, что его – из-за этого…
- Сеньора, вы просто излагайте факты! – нетерпеливо прервал ее Филиппе Риос.
Яркий представитель испанской нации! Если бы нужно было охарактеризовать его внешность и поведение с помощью ассоциаций, то такие отозвались бы эпитеты: черный, блестящий, подвижный, суетливый, пламенный, вспыльчивый, увлекающийся, честный, благородный… Вуаль темного загара покрывала его кожу, жесткие черные волосы отливали синевой. Черные брови с острыми углами и чувственный рот с нежной полной нижней губой – сочетание стихий, вроде бы, несогласных: жесткость и мягкость… Небольшая полнота только усиливала его яркую красоту. Ему было тридцать два года, но было в его поведении кое-что детское – неумение рационально использовать свои силы. Филиппе беспорядочно хватался за дело сразу с нескольких сторон, порой – за несколько дел сразу, делая множество выводов, при этом работая не только мозгами, но и всем своим существом: он быстро расхаживал по кабинету, столь же энергично жестикулировал, никому не адресуя свои жесты, хватался за голову или за кусочек мела, чтобы на настенной доске написать результаты своих умственных перипетий. От этого он быстро уставал и чувствовал себя как выжатый апельсин.
Наверное, его поведение могло бы показаться суетливостью муравья… Но ведь муравьи, если разобраться, взглянуть с объективной точки зрения, заняты своим делом, а не пустой беготней, причем на себя взваливают очень большой груз… Когда Риос отметал, опять же со свойственной ему быстротой, не имевшие смысла идеи, то оставалась одна идея – то, что и было целью поиска…
Филиппе редко вспоминал о своем повышении, что руководил расследованием, поэтому Хулио иногда забывался… Он вносил свои предложения – после тщательного обдумывания.
Маньянас от отца унаследовал только фамилию, место жительства и гражданство. И внешне, и манерами поведения он отражал черты матери-француженки – невзрачной, но сверх утонченной, что придавало ей обаяние, тот французский шарм, с его прохладой дорогого кондиционера, неярким блеском скромных, но настоящих брильянтов изысканного украшения, работа над которым стоила дороже, чем сам материал, - вечная щепетильная элегантность… И у этого высокого, с мягкими каштановыми волосами, уложенными в прическу, лоснящимися от тонкого слоя лака, с прохладными лиловыми глазами, окруженного облаком тонкого аромата одеколона, у этого полуфранцуза, с не особо красивым лицом, - у него были те изящество и грация, которыми гордятся французы, даже блеклые и прохладные. Хулио Маньянас никогда не терял самообладания, храня спокойствие удава в любых обстоятельствах.
И эти двое, абсолютно разные, составили команду там, где взаимное дополнение друг друга признавалось более ценным, чем близнецовая схожесть характеров: сперва качество, а от него – и количество. И их совместный труд был очень продуктивным.
В кабинете была сущая парилка – у вентилятора, свисавшего с потолка, от жары отказал мотор – и он застыл с неподвижно раскинутыми лопастями. Вода была бы не способна утолить жажду – и Риос пил апельсиновый лимонад, налив его и Амалии Абандорадо. Хулио сидел спокойно, пить он не хотел. Он делал пометки на листе и наблюдал за поведением вдовы богатого фермера. Именно такое подходило определение. Сама по себе она что́ могла представлять? Амалия не работала, не увлекалась искусством. И детей у нее не было. Все дни она была предоставлена самой себе и таким развлечениям, как трата денег на модные тряпки и украшения, а также на любовника, более внимательного к ней, чем вечно занятый на ферме муж. Она, правда, отнекивалась, но Хулио, крутя в пальцах изящной формы шариковую ручку, (во время передышки Филиппе) прямо спросил ее об этом:
- Кто ваш любовник? – он сказал это так, словно точно знал о наличии такового…
Как стало известно из завещания сеньора Сеси́ла Абандорадо, кроме уже приобретенных ею нарядов, Амалии не причиталось ничего после его смерти. Кстати, выяснилось, что у них был составлен брачный договор (даже в такой провинциальной глуши, в такой консервативной стране с инертным мышлением большей части ее жителей такое было возможно!), где был пункт, регламентировавший условия, при которых муж обязался содержать Амалию: это было возможно лишь при их совместном проживании. Так что ей (плюс к алиби – в момент совершения убийства она была у любовника) не только не было смысла в смерти Сесила, но и наоборот – в пору было пылинки сдувать с него и беречь от сквозняков! Вот она и была подавлена: ее любовник был молодым и не богатым, хотя тоже фермером, понимавшим в своем начатом деле не больше, чем баран – в букете цветов: ему просто нужны были деньги, и он решил попытать удачу, занявшись делом, которое многим его соседям приносило немалый доход, - стал разводить овец, не имея к этому таланта. Филиппе предположил, что было весьма нетактично с его стороны, но это он понял позже:
- Может быть, сеньора, ваш любовник встречался с вами – чтобы вы помогали ему материально, в свою очередь, получая деньги от мужа? – Филиппе открыто смотрел ей в глаза, у которых зрачки вдруг уменьшились до черных точек.
Она не ответила, едва сдержав ругательство:
- Старший инспектор, у вас нет права оскорблять меня!
Он смутился и, извинившись за невольное нанесение ей оскорбления, задал вопрос относительно дел фермы ее мужа.
- Он же не один был владельцем фермы, а с компаньоном – сеньором Гутье́ресом, - она откинула со лба прядь волос – явно нервный жест...
- В каких они были отношениях? – Риос бродил по кабинету, вытирал ладонью влажный лоб, носком ботинка изредка отпинывая скомканный испорченный лист – протокол, валявшийся посередине пола. Издержки работы…
- Вы о том, мог ли Гутьерес убить Сесила? Да, он завидовал моему мужу, но не в том плане… - она затянулась сигаретой, потом отпила из стакана с лимонадом. В это время Филиппе весь сгорал от нетерпения, а не только от жары:
- В каком же плане, сеньора? – он раздраженно пнул комок протокола так, что тот улетел прямо к мусорной корзине.
- Не из-за денег, а из-за ума… Ну, понимаете, все решения принимал Сесил, составлял планы, брал на себя всю ответственность. У него высшее образование… А Гутьерес имел только деньги, которые вложил в это дело, но не имел таланта. Он знал, что без грамотного руководства его деньги не приумножатся. Без Сесила он – ничто. Он даже хотел как-то разъединить их дело, видя, как Сесилу легко удавалось управляться с фермой, но у Гутьереса сразу все как-то не пошло... – она уставилась на скомканный лист на полу – и невольно сжалась.
- Значит, у вас нет никаких предположений?.. – Филиппе нарисовал на доске знак вопроса. – Вы никого не подозреваете в убийстве вашего мужа?
Амалия отрицала. И она не была ослеплена горем, чтобы не заметить, что́ творилось вокруг.
Вызвав на допрос Гонса́ло Гутьереса, Филиппе и Хулио увидели неподдельное отчаяние фермера-богача, внешне похожего не на фермера, а на горожанина, только вот его костюм висел на своем владельце, ссутулившемся под гнетом своей печали:
- Нужно что-то срочно делать… Найти клиентов для сбыта продукции… И еще чтобы не надули… Сессил хотел с кем-то договориться, но не успел…
Хулио не считал мух во время лекций по экономике в учебном заведении (которое, кстати, не закончил, вот и был всего лишь ассистентом) – и поэтому после опроса всех специалистов фермерского хозяйства не бесплодно изучил его документы и понял, что Гутьерес не лгал. Кстати, у него было алиби на время совершения преступления.
И какая картина вырисовывалась? Подозреваемых не было, не было свидетелей и улик: отпечатки пальцев в доме, на калитке и в беседках сада принадлежали хозяевам дома, их друзьям, горничной и садовнику, у которых, конечно же, проверили наличие алиби.
Когда Риос, наконец-то, устал бегать, замыкая начатые собой же круги, а Маньянасу надоело выслушивать все его «мысли вслух», во что Хулио пытался вдуматься, но, не успевая за скоростью старшего инспектора, тоже утомился от этого, когда и лимонад закончился, – и тогда Хулио позвал сержанта Лео́на Перфе́кто, чтобы тот пополнил запасы утолявшей жажду жидкости. А сержант Перфекто с самого утра пытался им что-то сообщить, но с ним мало кто считался – из-за его ужасного характера, который испортило несоответствие больших амбиций его скромным способностям. К тому же лишь сейчас Филиппе и Хулио остались одни, допросив все окружение убитого фермера.
Сержанту было около сорока лет: из-за отсутствия способностей и неуместного в его ситуации гонора – он не продвигался по службе. Его глаза были хитры – больше казались такими из-за своей суетливости, а не отражали его суть. Его никто не хотел слушать, посылая с несложными поручениями. Но в этот раз шестерка стал настойчиво требовать, чтобы его выслушали, - до тех пор, пока старший инспектор и его ассистент не услышали слово, по значению перевешивавшее не только вступление Леона, но и даже все, о чем говорили Филиппе и Хулио:
- Свидетельница…
Ария 2. Свидетельница
Сержант Леон Перфекто, наконец-то замеченный начальством, был распираем от удовольствия так, что его бесформенные усы взволнованно щетинились: он шел с драгоценной свидетельницей, сопровождаемой своим супругом, который нес на руках их годовалую дочку, ведь им не с кем было ее оставить.
- Сеньорита! Мы с вами нигде раньше не встречались? – вдруг откуда-то появился человек – с внешностью без единого акцента. Как один из всех сказочных гномов, для которых художникам детских книжек лень придумывать новые детали.
Он был неопределенного возраста, с такими обыкновенными чертами, что, оказавшись сгруппированными у одного человека, делали его абсолютно не заметным, не запоминавшимся – ничто в нем не притягивало взгляд, никакая яркая черта не вызывала любопытство. И его прическа была совершенно не замечательная, на лице его не было растительности. В довершение всего облика, у этого человека была одежда, по виду которой не возможно было определить, к какому слою населения относился его владелец: нельзя было определить ни стоимость деталей его наряда, ни даже то, был ли этот человек опрятным или наплевательски относился к своей внешности, – его одежда была лишь слегка помята, но и это, скорее всего, лучше позволяло ему не выделяется из толпы селян, чем если бы он был одет в примерно отглаженный костюм…
- Вы уверены, что не помните меня? – продолжал лезть к молодой сеньоре этот бесцветный человеческий экземпляр.
Ее супруг, всем видом доказывавший совершенную порядочность, интеллигентность и неконфликтность, стал осторожно и мягко просить незнакомца оставить его супругу, которая испуганно отрицала возможность их знакомства.
- Наши родители были знакомы, вы однажды были у нас… около двух лет назад… - он нагло схватил ее за руку, продолжая игнорировать ее супруга, словесный портрет которого и сейчас часто выставляют перед детьми – в школах или дома, чтобы те хоть некоторые черты переняли для себя…
Услышав шум в коридоре возле своего кабинета, из-за двери выскочил возмущенный Филиппе.
- Ка́рлос Ро́хос! Что вы здесь делаете? – набросился он на наглеца, грубо отталкивая его и высвобождая руку сеньоры.
- Я веду журналистское расследование для своей газеты «Афронта́р» и пришел из соображений возможности помощи со стороны…
- Полицейский участок – это вам не бюро услуг. Полицейский участок уже закрыт для посетителей. Ведите свою журналистскую деятельность подальше отсюда – а то ведь недолго застрять здесь: я арестую вас за хулиганство! – Филиппе провел сеньору и ее мужа с расплакавшимся от шума ребенком в свой кабинет и, захлопнув дверь, облегченно вытер ладонью вспотевший лоб. У него был такой вид, словно он только что одержал победу в сражении и доставил в свой кабинет военный трофей. Должно быть, Филиппе приходилось часто сталкиваться с Ка́рлосом Рохосом, раз он запомнил это не впечатлявшее лицо…
Это произошло поздно вечером. Через Леона Перфекто, от это возомнившего себя героем мега величины, свидетельница передала полиции свою просьбу – не приезжать за ней к ее дому. Она хотела придти после наступления темноты, чтобы как можно меньше людей видело ее сотрудничество с полицией. Это была понятная, в данном случае, предосторожность.
- Вы и так толкнули меня на риск, - сказала сеньора Ферна́нда Ме́сас. Она села на стул и прижалась спиной к его спинке, напротив стола Филиппе, и скрестила на груди руки. – Я боюсь за свою семью. Вы же видите, что у нас маленькая дочь. Вы думаете, преступники пожалеют ее?
Филиппе сразу понял, что об этих супругах можно было скорее сказать: «Сеньора Фернанда Месас и ее муж» или, если бы речь шла только о ее муже, то к его имени обязательно добавить: «муж сеньоры Фернанды». Насколько у Себастья́на Месаса был смиренный вид человека, готового идти на любые уступки, - настолько его жена выглядела готовой сражаться, если ее семье будет угрожать опасность. А опасность уже показала свой лик, чего во все времена не избежать тем, кого угораздило оказаться в определенный миг не там, где надо, и кто видел что-то, чего лучше было бы и во сне не видеть. И молодая мать была в боевой готовности. Филиппе даже подумал, что у нее должен был при себе быть газовый баллончик для самозащиты и защиты своего ребенка…
Сеньоре Фернанде Месас было двадцать два года. Свежесть ее не терялась за сладко-приторным запахом духов – обычным флажком зрелых женщин. Серые юбка-колокол и блузка были вполне уместны, учитывая то, что это самый невыразительный цвет: даже в выборе цвета одежды молодая женщина руководствовалась желанием не привлекать к себе внимание, что было частью самозащиты. Обычно сельские испанки носят на себе вычурные украшения, их одежда с яркими красками и вышивкой. Но и без косметической краски на ее чуть побледневшем молодом лице выделялись черные жемчужины глаз и алые лепестки губ, которые она плотно сжимала при молчании. Если же она говорила, то – быстро, словно для того, чтобы скорее закончить фразу и вновь сжать губы. И этот жест тоже указывал на желание защититься, не выделяться. Словно тигрица со своим выводком, прячась от возможных врагов, она была полна благоразумной осторожности, хотя и готова напасть на обидчика.
Судя по внешнему виду четы и зная, как выглядит их дом (небольшой, кирпичный, выкрашенный в белый цвет, с красной черепичной крышей, внутри сохраняющий необходимую прохладу, окруженный маленьким садиком с фруктовыми деревцами и металлическими прутьями забора), можно было судить и об их достатке – скорее, среднем в Калуросо.
- Я вообще не хотела давать показания и ставить под удар свою семью. Но у вас, полицейских, здоровый цинизм во всем: вам важно не живых спасти, а найти убийцу, хотя мертвому уже не помочь…
- Сеньора, вы ошибаетесь! Нам очень… - нервный Филиппе до того докрутил вовсе ненужную ему ручку, что уронил на пол – и этот звон заставил всех вздрогнуть.
- Ваш сержант угрожал привлечь меня к уголовной ответственности, если я не буду ничего говорить вам… Хотя я располагаю не значительной информацией, ваша заинтересованность кого-то может убедить в чем-то ином… Вы понимаете?
- Сеньора, мы еще должны определить степень важности вашей информации. Вы можете не беспокоиться, под охраной полиции… - он аккуратно ботинком закатил ручку под стол.
- Вам не кажется, что вы слишком много на себя берете? Как вы собираетесь защищать меня и мою семью, если даже не знаете, от кого? – Фернанда сверкнула глазами и стиснула зубы.
Сеньор Себастьян Месас пытался ее успокоить, но переключился на дочку, которая вновь расплакалась. Фернанда нежно коснулась головки девочки, что-то нежно шепнула – и та затихла и опять заснула. Фернанда велела мужу выйти в коридор – до того, как его об этом хотел просить старший инспектор Филиппе, чтобы, наконец, допросить свидетельницу. Возле нее, энергичной, ростом чуть ниже среднего, с по-девичьему чуть пухленькими щеками и вообще гармонично сложенной, муж казался слишком нескладным своей фигурой. Очень длинный, худощавый, он сутулился, удерживая на лице добрую улыбку полных губ. Глаза у него были добрыми и умными. Очевидно, при всем его уме, этот уклад жизни его устраивал: он от природы не был воином.
- Итак, что вы хотите знать? Из-за чего такого я рискую жизнью своего ребенка? – она в упор смотрела на него, ногтями врезаясь в свои колени сквозь ткань юбки.
Ее вопросы несколько обескуражили Филиппе. Он остановился как вкопанный, а Хулио молча усмехнулся.
- Сеньора, кажется, это вы должны нам сообщить…
- Я имела ввиду: вам ведь нужно знать, как выглядел убийца? А я этого сказать не могу – его лица я не видела. Как я могу помочь вам?
Вентилятор по-прежнему молча недвижно созерцал сверху обстановку кабинета. Жара и духота были невыносимыми: как раскаленный песок, оседал на поверхность кожи горячий воздух. Риос и Маньянас были уставшими: их рабочий день начался еще ночью, когда их вызвали при обнаружении трупа, а кончится, по всей видимости, не скоро… Даже у Риоса энтузиазм таял, как дым, по мере течения времени. Но он старался изо всех сил – и на свидетельницу посыпались вопросы:
- Более подробно – что вы видели? В каком часу? Что вы делали в саду дома сеньоров Абандорадо?.. – и тут Филиппе умолк, с трудом сглотнув из-за внезапной сухости во рту, словно у него случился чудовищный приступ жажды.
Его обдало жаром – и он налил себе лимонада, сославшись на жару. Это произошло по вине блестящих черных глаз Фернанды, вдруг впившихся в него, словно ощупывая его ауру, проверяя ее на прочность… Какая глупость: глаза испуганной женщины, матери, готовой защищать своего ребенка… Они не могли выражать это – что́ в них показалось Филиппе. Просто он подсознательно желал увидеть в них это. Догадавшись обо всем, он тут же упрекнул себя за неуместное желание. Наверное, он слишком устал, чтобы в полной мере себя контролировать. Но Фернанда была не просто красивой – она излучала нереальной мощности энергию…
«Эта энергия направлена на защиту младенца! – вновь укорил себя по-прежнему взбудораженный Филиппе. – Эта женщина достойна уважения, а не того, что́́ я позволил себе в мыслях о ней…»
И экзотический запах ее духов ему казался уже не слишком сладким и душным, а… неизбежно влекущим в свои дебри… Однако, в ее взгляде он не заметил и капли притягательности, только что померещившейся. У Филиппе вякнул было мобильник, но Риос выключил его, не вынимая из кармана.
Хулио сел протоколировать, лениво царапая шариковой ручкой по бумаге.
- Я возвращалась домой из магазина. Я пошла туда прогуляться после возвращения мужа с работы. Все дни я постоянно с ребенком, так как моей дочери всего годик; я не беру ее на прогулку, если иду без мужа и если уже стемнело… Я шла по дороге мимо ограды дома сеньоров… Как вы сказали?
- Абандорадо. Вы не слышали эту фамилию прежде? – Филиппе приободрило начало ее рассказа – и он был готов гнать допрос на полной скорости.
- Нет. Хоть у нас дома и неподалеку, но мой круг общения – иной. Судя по тому, какой шикарный у них дом… К тому же мое общение вообще сведено к минимуму: после рождения ребенка я не возвращалась еще на работу в магазин, почти ни с кем из подруг не встречаюсь, ведь у всех свои дела… Итак, по этой дороге я хожу часто, - она быстро вернулась на линию своего повествования от отступления – до того, как Филиппе успел открыть рот, чтобы просить ее об этом. – Мы с мужем не ездим на машине, так как наш автомобиль так и не смогли нормально отремонтировать – и продали, а новый еще не купили…
Фернанда сделала судорожный вдох, не сумев скрыть волнение, подходя к пику событий, и обвела взглядом обоих полицейских. У них тут же на мгновение воздух застрял в легких и, холодный – даже в такую жару! – пот выступил на лицах. От встречи со взглядом молодой сеньоры Фернанды и Филиппе, и Хулио смутились, за миг до чего невольно допустив яркую неприличную фантазию насчет нее. Но каждый отдельно в этом перегорел, боясь, что кто-то другой прочтет по глазам его мысли, поэтому оба пытались спрятать их за отвлеченные действия: Филиппе рассматривал скромный интерьер кабинета, пыльного, пропитанного жарой, Хулио быстро писал. Он никогда прежде не замечал за собой подобного, считая себя сильной личностью, способной устоять перед каким бы то ни было соблазном… Или просто он прежде не встречал такую женщину? Но что же в ней было особенного? Он не видел этого – уже не видел – когда Фернанда отвела свой взгляд. Невозможный взгляд… «Хулио, где твой амортизатор? Нужно быть осторожнее на поворотах, смягчая удары».
- У калитки, со стороны дороги, возле больших кустов ладанника, - заговорила она вновь, с трудом подавляя естественное желанье закрыть лицо руками и отгородиться этим от страшных воспоминаний.
Полицейские не смотрели на нее, но каждый думал о своем только что испытанном смущении, о его причинах.
- Один был спиной ко мне – убийца, как я поняла позже, – когда он сделал резкое движение рукой, словно что-то выхватив из кармана, и второй, которого я почти не видела из-за спины первого, вдруг упал, слабо вскрикнув… Я вжалась в куст ладанника– и преступник меня, кажется, не заметил…
- Если бы он вас заметил – вы бы здесь сейчас не сидели, - вдруг вырвалось у Хулио, чего он от себя не ожидал: его тормоза не сработали...
- Вы умеете подбодрить! – сказала Фернанда. – Действительно, мне повезло!
- Вы не слышали выстрела? – спросил Филиппе, переведя дыхание. Он допустил разбавляющую прочие мысль, что нужно бы обзавестись новым вентилятором, купить на свои деньги, чтобы можно было жить и работать, пока не починят этот. Рабочие приходили час назад, но, готовясь к встрече со свидетельницей, Риос и Маньянас не ушли с работы и не пустили их забрать вентилятор в ремонт… И так уже было несколько дней… «Вареные мозги сами ни фига не варят»…
- Нет. Вы же знаете, что можно было воспользоваться глушителем. Я сначала подумала, что тот второй был убит ножом. Но ведь убийца сделал несколько иной жест… Вы понимаете? Он не замахивался, а лишь выбросил вперед руку…
Филиппе даже не удивился ее рассуждениям. Но ведь это была женщина – продавец, которая больше года только и делала, что нянчилась со своей дочкой…
- А его одежда? Во что был одет убийца? – спросил вышедший из оцепенения Хулио, перестав блуждать взглядом по протертому полу кабинета.
- Я не знаю. Я видела лишь его темную фигуру. Вы можете проверить: если стоять возле забора, со стороны моего дома, не доходя до калитки сада… Как их фамилия? Абандорадо?.. Там свет фонаря будет прямо в лицо, а спина будет затененной. Преступник, к тому же, стоял в тени кустов. Они там очень высокие, густые…
- Мы это знаем, сеньора. Что было дальше? – Филиппе ходил по кабинету, словно, увеличивая свою скорость, мог помочь ей говорить быстрее. Носком ботинка он выгреб из-под стола еще какой-то комок документа и пинал его, как мяч. Но никто не счел это неприличным.
Фернанда отпила лимонада.
- Он ушел; я еще немного постояла, боясь, что он вернется, потом бросилась бежать. Вдруг я увидела полицейского в форме, - ее глаза, пробежав по белым рубашкам и черным брюкам Филиппе и Хулио, были так красноречивы, что полицейские поняли, что она подумала про отсутствие формы на них.
- Мы не рядовые полицейские, - почему-то Филиппе счел нужным оправдаться перед ней, на мгновение оставив свой импровизированный мяч.
- Я понимаю. Так вот… Тот полицейский… Как его, Перфекто?.. Никак не могу запомнить… - неожиданно она опять выдала свое волнение, из-за какого люди обычно способны забывать детали, что является защитной реакцией, стремлением отгородиться от опасных для психики воспоминаний. У психики человека есть много заслонок, решеток, стражей и даже сигнализация…
- Мы побежали к месту преступления, хотя я не хотела туда возвращаться и просила его идти туда без меня, объяснив, где это случилось… Но ведь полиции нет дела до спокойствия ни в чем не повинных людей. Вы начинаете шевелиться лишь после совершения преступления, когда человеку уже ничем не помочь…
- Сеньора, вы не правы! – голос Филиппе дрогнул. – Разве мы не пошли вам навстречу и не согласились на ваши условия, хотя могли просто придти к вам с повесткой, а не сидеть здесь после окончания рабочего времени… Если бы мы к вам приехали – весь бы поселок…
- Я должна благодарить вас за то, что вы не слишком жестоки к моей семье? Вы заставляете сотрудничать с вами – угрожая невинным людям. С кем вы воюете? Вы ищите преступника, сметая все на своем пути!..
- Это не только мы, вся система… - скомканная бумага улетела прямо под ноги свидетельницы. Филиппе замер, потом отвел взгляд к окну.
- Я не обвиняю конкретно вас, - Фернанда вновь метнула пронзительный взгляд на Филиппе, уже не исследуя почву, а с уверенностью эксперта. Но он на нее не смотрел и лишь несколько успокоился от ее слов – что был «амнистирован» ею.
- Итак, - начала Фернанда снова. – Когда мы пришли на место, убитого там уже не было. Полицейский … Перфекто был так дерзок, что мне не поверил, не увидев никаких следов преступления: ни крови на траве, которая даже не была примята до этого лежавшим на ней телом, ни следов его волочения по дороге… Впрочем, было не достаточно светло, чтобы заметить мелочи. Вы согласны? Но тогда я и сама подумала, что мне все это почудилось… Перфекто потребовал, чтобы я показала ему документы, и записал мои данные. И лишь на следующий день он появился у моего дома… Вы, наверное, и так это знаете? У него не было повестки, когда он сказал, что я должна с ним поехать в полицию. Я заявила, что у него нет права требовать моей явки без повестки. Но я знала, что полиция не отступится от меня – чтобы предать огласке то, что́ я видела, и тем самым поставить под удар меня и мою семью. Я сказала ему, что приеду вечером… Блестящая работа, профессионалы! – с сарказмом усмехнулась Фернанда. – Возможно, я помогла вам. Но кто теперь поможет мне? Несмотря на мою осторожность, может, он уже ждет нас возле нашего дома…
- Сеньора, полиция… - Филиппе сел за свое место, поставив локти на стол, играя пальцами.
- Перестаньте! Скольких свидетелей вам удалось защитить? – она заметила комок и осторожно туфлей отодвинула в сторону.
- Нам пока еще не приходилось защищать свидетелей убийства, - слишком энергичный Филиппе не удержал язык за зубами.
Хулио рисовал каракульки на полях листа бумаги, где полезной информации было лишь пара строк.
- Вы думаете, что свидетелей просто не было? Скорее всего, они просто не выдавали себя – и этим обеспечили свою защиту. Мне же не посчастливилось… Я боюсь за свою дочь, старший инспектор. Вы видели ее? Она не сможет себя защитить. Она не виновата в том, что (вы сами с этим согласились) у вас вся система ведения следствия – прогнившая! В Испании устарели все принципы: если что-то и затевается новое, то по старым чертежам, чтобы дублировать древнее…
Фернанда взглядом горящих глаз скользнула по Филиппе и Хулио – словно по их обнаженным нервам, хотя кажется, что взгляд не имеет плотности. Но этот ее взгляд был подобен лазерному лучу – вроде бы и столь же прозрачному, но столь же поражавшему. И что странно, не только угрозу увидели мужчины в этом взгляде, но и, наоборот, что-то многообещающее: взор этот словно и завлекал, и заставлял держаться подальше. Невольно красота и пугает, и прельщает… И не беспричинно Риосу и Маньянасу кабинет с его жарой и духотой казался подобным жаркой пустыне, при этом их мучил своей нереальностью мираж – прекрасный оазис… Сердце стучало гулко, пот струился по вискам, а мысли бились друг о друга в необузданном хаотичном бурлении – самые неприличные, не достойные людей такой профессии, причем на их рабочем месте. И им было страшно, но не от самих фантазий, а от непривычности такого влияния на них со стороны свидетельницы.…
Ария 3. Первые ниточки
На следующий день после допроса свидетельницы Филиппе и Хулио не хотели говорить друг с другом о ней и сообщенных ею сведениях, словно о чем-то связанном с позором – или чем-то в этом роде. Филиппе и Хулио тщательно осмотрели дорожку от калитки до крыльца и нашли-таки пулю у калитки и кровавые следы, ниточками тянувшиеся до того места, где был найден труп. Эти мелочи у калитки не были замечены даже криминалистами, ведь они не топтались долго на том месте, не зная, что убийство произошло там, а не где был найден труп.
В душном пространстве кабинета двое полицейских в молчании прилипли к доске, на которой мелом писали все значимые аспекты расследования, чтобы все они были перед глазами. Они проторчали там с того времени, как еще раз обнюхали место убийства, то есть почти с самого утра после бессонной ночи. Кстати, по домам на ночь они разошлись лишь по инерции: во-первых, на отдых оставалось не так уж много времени; во-вторых, никто их дома не ждал, так как у обоих не было семей. Поэтому можно было бы и на рабочем месте переночевать, купив себе чего-нибудь съестного…
И вот сейчас было уже послеполуденное время, а старший инспектор и его ассистент отходили от доски лишь несколько раз – за тем, чтобы выпить лимонада, за которым в киоск пару раз отправляли сержанта Перфекто. Кстати, на него они разозлились, не отдавая себе отчета, что тому причиной было - с его подачи появление в этом деле свидетельницы, смутившей их обоих, внесшей столько волнения в их и без того напряженную будничность. Потому-то мужчин и раздражает присутствие на более высоких или равных с ними служебных постах женщин в тех организациях, где исконно трудились одни мужчины и где они должны иметь ясность мышления и хладнокровие: полицейский участок, офис… С женщинами-подчиненными все иначе, ведь с ними можно не церемониться. Со времен установления патриархата мужчины прикрывали свою неспособность воспринимать женщин на служебном посту как-то иначе, не как сексуальные объекты, - тем, что те, якобы, не способны быть с ними наравне… А Фернанда являла собой яркий образец женщин…
Мерзкая, сухая жара… Температура воздуха приблизилась к сорока градусам над нулем столбика термометра. От жары плавились даже мысли. И никакой лимонад помочь уже был не в состоянии. Перфекто принес им мороженое, но оно так и осталось таять и растекаться на подоконнике.
Вдруг на Риоса и его ассистента повеяло приятным прохладным ветерком. Но лишь мгновение они блаженствовали, так как причиной тому сквозняку явилось распахивание дверей: в кабинет ворвалась, словно мощный ураган, сеньора Ла́ура Са́нтос в траурном платье. Это была безутешная вдова Тома́са Сантоса, убитого ножевым ударом около пяти месяцев назад в своей квартире. Эта женщина в то время отсутствовала дома – иначе, Филиппе был в этом уверен, преступники пожалели бы о своем вторжении в жилище этой пираньи. Она прямо вся кипела в праведном негодовании и едва не щелкала зубами. Но в чем была вина полиции? Дело было очень скользким – в смысле, что зацепиться было не за что. То, что́ в какой-то миг казалось уликой, при более глубоком исследовании оказывалось пустышкой. В небольшом поселке Калуросо люди, если и казались способными на какие-либо пакости и нарушения закона, то не на умышленные убийства… Расследовать это дело поручали то одному, то другому «везунчику», затем и старшему инспектору Риосу как одному из лучших специалистов, потому что от действий его предшественников дельного рапорта не предвиделось…
- На что годно это сборище так называемых служителей порядка? – сеньора Сантос в своем слезном гневе была очень эффектна, заламывая руки и рыдая в черный носовой платок, от которого краска оставляла легкую тень на ее носу и под глазами.
Филиппе тогда подумал, что ей было плохо более всего от жары, ведь она шла под палящими белыми лучами солнца, особо глумящимися над всем черным. А кто был виноват, что она до сих пор не хотела расставаться с траурным платьем и образом горюющей вдовы? Кстати, она уже и прежде не раз врывалась в кабинет Филиппе и его ассистента и закатывала истерику. Но предыдущие ее визиты приносили ей лишь сочувствующие взгляды и уверения полиции, что в ближайшее время убийца ее супруга будет найден и наказан: «Это точно, как и то, что на апельсиновых деревьях растут апельсины!»
Апельсиновые деревья цвели и отягощали свои ветки сочными оранжевыми плодами. А раскрытие дела не мерещилось даже вдали за апельсиновыми садами, под раскаленным сапфировым небом…
В этот раз Филиппе Риос, и без того вспыльчивый, а сейчас очень уставший, внезапно вспомнивший, что он и не обедал в этот день, и изнывавший от прелой жары, от бесплодных попыток ухватить кончики ниточек в обоих убийствах, - Филиппе вовсе не был настроен на сюсюканье. Однако, ему удалось-таки быть тактичным – а могло бы быть и хуже. Он постучал линейкой по столу и призвал сеньору в полицейском участке вести себя подобающим образом.
Осколок французской галантности – Хулио стал успокаивать и траурную истеричку, и разъяренного шефа, который и его поставил на место, в кои-то веки вспомнив, что из них двоих он назначен главным!
- Вы не можете привести ни одного довода, который бы подтвердил, что дело перестало корчиться в одной точке не потому, что испустила дух надежда найти убийцу! – сеньора Сантос могла бы стать хорошей артисткой, но ее талант погибал в глухом провинциальном поселке… - Ну, кто его убил, кто?
- Вы его и убили! – Филиппе в жаркой ярости выкрикнул свою наиболее правдоподобную идею насчет этого дела, однако, тоже не казавшуюся ему реально отражавшей действительность. – У вас и возможности были, - он был не в состоянии остановить бурлящий поток эмоций, со вчерашнего вечера заклокотавший в нем. – Вы жили с ним в одном доме – и могли убить его! У вас и мотив был: вы узнали, что он готовится к разводу, и не хотели, чтобы он разводился с вами, не хотели значиться брошенной. Вдовство – куда пригляднее? Вы теперь не снимаете траур, чтобы строить из себя убитую горем. Хотя убит-то он, убит вашей жаждой мести или жадностью!..
Шквал его быстрой речи был подобен обвалу в горах: каждый камешек его обвинений обрушивался с грохотом и достигал цели, все более поражая сеньору. Она уже перестала плакать, побледнела и округлила от неожиданности глаза.
Придя в себя от такого обвинения со стороны старшего инспектора Риоса, сеньора заняла оборонительную позицию, вместо наступательной:
- Это – заговор! Я ни в чем не виновата. Меня и дома не было во время убийства…
Хулио не терпелось выпустить свое раздражение на свидетеля своего вчерашнего смущения, но он молчал, тяжелым взглядом уставившись в Филиппе. А тот не мог привести никаких доказательств ее вины и предъявить ордер на арест. Он сдавил в руке кусочек мела – и тот обреченно хрустнул.
Сеньора поняла, что никто не собирается выдвигать ей обвинение. Она опять расплакалась и, грозя жалобой начальнику полицейского участка, удалилась, не хлопнув дверью лишь потому, что ее уже открыл следователь Альбе́рто Куа́ва.
Куава и следовавший за ним Ме́мпо Темпло́ вошли в кабинет. Они расследовали еще одно непростое дело – и опять убийство. От передозировки наркотиков погиб человек, причем не только не наркоман, но и вообще не употреблявший наркотики. Это было выяснено из показаний его жены и других его родственников и из результатов вскрытия. Труп Алеха́ндро Бера́но нашла его жена в гараже, возле дома. Это случилось два месяца назад. И вот Куава и Темпло зашли к Филиппе и Хулио для поднятия своего боевого духа за счет успокоения себя чужими неудачами, зная, что расследование и у старшего инспектора стоит на месте.
У Филиппе, как всегда, мысли роились, как мошки, только с гораздо бо́льшей скоростью и бо́льшей эффективностью, хотя и в пустую тратилось много усилий. Однако, эти мысли опережали жару, вея свежим ветерком: внезапно Филиппе сопоставил все три убийства, над раскрытием которых работали он с ассистентом и их коллеги – Куава и Темпло.
На его практике, то есть за последние одиннадцать лет, в этом тихом поселке самыми серьезными происшествиями были лишь стихийные бедствия, автомобильные аварии, пожары и бытовые драки. Правда, он как-то мельком пролистал папки с ходом расследований двадцатилетней давности – о зверствах некоего Потрошителя, который трудился в близлежащем поселке. В то время Филиппе был ребенком. Он не помнил тех событий…
А сейчас – за пять месяцев было совершено три убийства! На записи по делу об убийстве Берано было истрачено много бумаги и чернил, но там содержалось информации не больше, чем в аквариуме корма через пять минут после кормления рыбок. Эта папка побывала и в руках у Филиппе, но, так как это дело на тот момент выглядело куда перспективнее относительно его теперешнего состояния и состояния дела об убийстве Сантоса, которое уже расследовал Риос, дело Берано было передано менее опытным сотрудникам полицейского участка.
Пока Филиппе суетился у доски, на свободной ее поверхности стараясь уместить размашистые буквы – отпечатки бурана своих мыслей, трое его коллег открыли рты от удивления, не успевая за ним. Маньянас отвлекся лишь за тем, чтобы закурить – в последние два дня он значительно превысил порцию своего обычного потребления никотина. Филиппе, едва успевая зафиксировать свои идеи, которые в недоработанном виде казались совершенно не применимыми к делу, тут же бо́льшую их часть стирал, что-то лепеча себе под нос, чесал в затылке, отчего его жесткие волосы стали топорщиться сильнее обычного, хватал стакан и пил, едва не обливаясь лимонадом, потом заново начинал суетиться у доски и делать мелком новые пометки. В итоге он огорченно оставил несколько строчек:
Связь между тремя:
1.все убийства продуманы: нет следов;
2.нет подозреваемых;
3.нет видимых мотивов;
4.у убитых не было проблем с законом (искл. Сантос: драка. С кем? Заявл. нет – т.е. он чист);
5.жили по доходам, т.е. нет притока др. средств, т.е. нет связи (видимой) с преступностью;
6.в Калуросо,
7.за 5 месяцев.
Различия:
1.орудия убийств,
2.жертвы: нет между ними связи,
3.время…
Жирное троеточие указывало на то, что список различий можно было бы продолжить, то есть суждение Риоса могло быть неверным…
Когда Филиппе затих и устало рухнул на стул, трое его коллег стали изучать его записи, внося свои коррективы и учинив галдеж, как стая чаек:
- Связь есть и в том, что все трое убитых были мужчинами, примерно одного возраста, то есть тридцать пять – тридцать девять лет, женатые, убийства были совершены без следов борьбы, словно жертвы были поражены неожиданно – возможно, убийца был им хорошо знаком или даже приходился другом… - Куава ткнул пальцем в меловые записи на доске.
- Но промежутки времени между этими тремя случаями! Если бы это были плоды трудов маньяка, то как объяснить это: он что, мог так долго сдерживаться? – Темпло, вечно не согласный со своим напарником, спрятав руки за спину, качал головой.
- Ты не психиатр, чтобы судить об умалишенных. Я в кино видел, как один ненормальный за десять лет убил троих – изрезал в клочья…
- У нас тут не кино…
- А может, все-таки их убили по объективной причине? – Куава одновременно с Темпло обернулись к Хулио, молчаливо созерцавшему, словно ворон, эту перебранку шумных птиц, хотя, может, в этом что-то и было.
- Давно ли причины для убийства мирных граждан – объективные? – Темпло ткнул пальцем– в пиджак Куава.
- Тихо! – крикнул Филиппе на правах старшего по званию. – Нужно к расследованию подключить психиатра.
И вот был приглашен психиатр из поликлиники – доктор Дие́го Приме́ро, поседевший, с бородкой-эспаньолкой, причудливо прихрамывавший. Филиппе был уверен, что психиатр нарочно так хромал – чтобы веселить своих пациентов и избавлять от депрессии имевших (возможно, к их сожалению) здравый рассудок.
Доктор Примеро долго изучал протоколы с наработанными к этому времени материалами по этим трем делам. И он стал склоняться к тому, чтобы их объединить, тоже найдя связи между ними – когда это было уже и так очевидно.
- Инстинкт смерти, - сразу начал доктор; для большего эффекта делая паузы между фразами, он словно смаковал их произношение. – Убийца хотел увидеть ее во всех ракурсах. Поэтому он и выбирал различные методы умерщвления своих жертв. Он выбирал именно сравнительно молодых и сильных мужчин – чтобы значимее был факт своей победы над ними, их умерщвления, прекращения их жизни. Ведь только представьте себе… - доктор Примеро даже облизнулся с блаженной миной на лице.
Он был очень доволен тем, что кто-то еще заинтересовался его любимой темой, ведь своим редким пациентам (чаще Королевство психов посещали лишь страдающие истерией и алкоголизмом, что вовсе не является помутнением рассудка) он не мог читать подобные лекции. А ведь выговориться перед кем-то – это важно не только для обычных людей, отчего трепаться – никому не запретишь во все времена, но и для самих психиатров. Они ведь тоже являются людьми. Особенно во время возрастного кризиса всем людям нужна помощь. А у доктора Примеро настал как раз такой кризис – и болтовней он снимал внутреннее напряжение.
- Вы представьте себе этого человека. Вы попробуйте поставить себя на его место: он сжигаем собственной страстью – тягой к умерщвлению. Вот у вас – страсть к женщинам. И как вы чувствуете себя при виде многих женщин, молодых и привлекательных, полных энергии, которую тратят на кого угодно, только не на вас? Разве жгучая страсть не рождает в вашем сознании развратные мысли? Не смущайтесь, господа, я же знаю психологию людей – и ваша не исключает того, что есть у других. Все люди однотипны… по крайней мере – те, кого общество относит к нормальных. А у маньяков как раз – у всех свои особенности восприятия мира. Отсюда – и особенное их отношение к миру, разные способы самовыражения и удовлетворения своих потребностей. Вы когда-нибудь думали об этом? Что маньяки, чьи действия кажутся вам бессмысленными – из-за того, что вы не разделяете их мировоззрение, ведь у вас иные потребности, - эти люди просто хотят для себя комфорта и счастья. И они не виноваты, что в обществе созданы законы, запрещающие те действия, которые эти люди используют как средства достижения своего счастья!
Инстинкт смерти у того человека сильнее голода или жажды, ведь это – инстинкт к прекращению существования – не только других людей, его жертв, но и – его самого. Я уверен, что он более, чем других смертей, желает своей, слово «счастье» ассоциирует со своей смертью. Но он не может умереть сам – и ждет помощи ему в этом. Скорее всего, это – отчужденный от общества, депрессивный, одинокий человек. Ищите среди одиноких – непомерно одиноких, лишенных любви и поддержки…
Сочтя полным бредом слова психиатра, Риос и Маньянас решили в расследовании этого дела полагаться только на свои мозги и на помощь Куава и Темпло.
Ария 4. Дуэт Рая и Ада
В ночи по дому мелькали тени. В горах грянула гроза, оттуда ветер стал гнать тучи в сторону моря, то есть и в Калуросо. Прохлада наконец-то позволила сеньору Густа́во Гра́сиасу заснуть на влажных от пота простынях, когда он пересилил-таки желание выкурить сигарету. На курево у него было табу – из-за недавнего возникновения угрозы инфаркта. Ведь только выбирая между смертью и жизнью без курения – люди отказывают себе в употреблении никотина. Ему было чуть больше сорока лет, но работа фармацевтом в местной аптеке наложила на него отпечаток не только от лекарственных пыли и испарений, но и медлительности. Ведь в аптеке суетиться не приходится. Супруга сеньора Грасиаса была врачом «скорой помощи» и в эту ночь находилась на дежурстве, поэтому он никого не ждал.
И сеньор Густаво почувствовал будоражащую тревогу, когда его вдруг разбудил стук в оконное стекло. Темпераментный ветер приблизил тучи – и гром звучал уже явственнее. Но тот нервно дребезжащий звук – звон стекла был порожден не природным явлением, а ударами человеческой руки. Возблагодарив Бога за спасительные решетки на окнах, сеньор Густаво, однако, прогнал свой испуг, спросонья проникший в самое его и без того нездоровое сердце: он увидел сквозь пелену вдруг хлынувшего дождя, желанного гостя «сухой» части Испании, за окном лицо своей соседки.
Сеньор Густаво впустил – словно чайку, промокшую в бурю, - перепуганную молодую сеньору Фернанду Месас с маленько дочкой на руках. Притуплявший ужас был в глазах матери, которая несколько секунд не могла придти в себя, наконец-то оказавшись в безопасности. Ее ребенок кричал, добавляя нервозности в этой напряженной обстановке.
- Пожалуйста, заприте дверь и никого не впускайте! – наконец, вымолвила она умоляюще.
- Что случилось? Что случилось? – рассеянно повторял он, словно не надеясь на силу своего голоса – что первая фраза будет услышана. Он давно так не беспокоился…
Мокрые волосы прилипли к ее вискам, дождевые слезы блестели на ее ресницах и щеках. Она вся дрожала и задыхалась от волнения.
- Вызовите полицию, ради Бога!.. – в бессилии Фернанда опустилась на ковер в гостиной, прижимая к себе дочку.
Лишь сейчас молодая женщина наконец-то дала волю короткому сдавленному рыданию. Отчаяние и ужас матери, спасавшей от погони своего ребенка, коснулись и сеньора Густаво – и тот испугался уже не только за свою жизнь…
Только теперь он заметил, что Фернанда была едва ли не в просвечивающей ночной рубашке, блестящей мокрой тканью прилипавшей к стройному телу, подобно второй коже. Босые ступни женщины были покрыты смесью мокрой глины и крови, сочившейся из мелких ранок на коже. Фернанда босая преодолела расстояние от своего дома до дома соседа, для чего ей пришлось пробежать длинные каменистые дорожки – от своего крыльца и до калитки, участок дороги между калитками и садовую дорожку до дома Грасиаса.
У него взмокли ладони, хотя, как уже было сказано, жара была разбавлена прохладой из-за дождя и грозы, которые теперь уже сбавили свой пыл. Сеньор Густаво с трудом перевел дыхание и отвел горящий взгляд от коленопреклоненной женщины с дочкой, напоминавшей святую Деву с младенцем. Сотрясаясь от дрожи, порожденной своим грешным желанием и невозможностью его воплотить, он почувствовал омерзение к себе потому, что в тот момент не был полон сострадания – и в глубине черных, влажных глаз Фернанды ему на миг показалось страстное томление – словно у природы перед желанной грозой… Но ведь в этих глазах мог быть только ужас! Он нервно теребил край своей полосатой пижамы.
У Густаво сердце вздрогнуло и холод пробежал по его спине, когда он услышал слова Фернанды:
- Моего мужа убили… Убийца был в моем доме, в спальне, я зашла… О, Боже!..
- Успокойтесь, успокойтесь, сеньора!
- Там столько крови… - Фернанда с трудом сдерживала сжимавшие горло рыдания, осторожно держа на руках и прижимая к себе притихшую наконец дочку, которую хотела бы защитить от всего мира, что́ было видно из этого ее жеста. – Он погнался за мной… О, Боже, нет!
Ее глаза вдруг округлились от неописуемого ужаса, их взгляд метнулся к окну, за которым обрушился новый шквал дождя, – стекло отозвалось звоном, как будто от удара в него чьей-то руки.
- Не открывайте! – Фернанда, не поднимаясь с колен, умоляюще вцепилась свободной рукой в ткань его пижамных брюк, второй рукой еще крепче прижала к себе дочку, как бы давая ей понять, что мать не даст ее в обиду, - когда сеньор Густаво дернулся к окну.
Это было совершенно невольное движение взвинченного человека, к тому же стук в окно ассоциировался у него с появлением визитеров.
- Нет, сеньора, не открою, не открою… - Никого за окном не увидев, Густаво испугался еще больше и почувствовал невозможный холод внутри себя – он даже не сразу признал это ощущение, никогда прежде не встречав такой холод здесь, на юго-востоке Испании. Он догадался, что нежданный посетитель не хотел показывать себя и не приближался к окну, а в стороне от него, за завесой дождя, нельзя было бы различить что-то конкретное в смеси воды, бьющихся в порывах ветра веток кустов и садовых деревьев и клочков черного неба. Очевидно, он искал способ проникнуть в дом…
Сеньор Густаво старался успокоиться, говоря себе, что его дом – прочен и преступник не сможет в него проникнуть. Стараясь больше не глядеть на сеньору Фернанду, он почти привел в норму ритм дыхания.
- Успокойтесь, здесь вы в безопасности, здесь вы в безопасности, - он набросил ей на плечи старый халат своей жены – и под прикрытием ветхой полинявшей материи, со смиренно опущенной головой, со спадавшими на лицо мокрыми прядями волос, эта женщина уже не казалась сеньору Грасиасу ни святой Девой, ни похотливой развратницей…
Словно взрыв, раздался страшный удар грома и заставил содрогнуться Фернанду и сеньора Густаво. Ребенок опять заплакал. В окно более никто не стучал, но в саду было не спокойно - то ли лишь от ветра и дождя, то ли там все еще кто-то был. Зловещая монотонность была в мерном шуме листвы и капанья дождя. В глазах женщины стояло потемневшее отражение бурного сине-зеленого трепетания, прорезаемого редкими вспышками молний. Небо сулило наказание, внушало страх, словно оно приоткрывало окно в Ад. Земля своими растениями, их живым биением, сражением со стихией – дарила надежду, как вдруг померещившийся Рай. Страх и надежда – вечные противники в одной войне…
Гроза стала резко затихать, дождь резко прекратился, словно небо выдало всю им заготовленную порцию гнева. Вся вода вскоре впитается благодарной землей – и на поверхности будет лишь сужая корка. Жара опять будет хозяйкой под светлым небом, приветливым лучистым солнцем глядя в глаза каждому, словно недоумевая: вам от меня плохо?
Сеньор Густаво, словно наконец очнувшись от оцепенения, сковавшего его, подобно чарам неведомого колдуна, тяжело дыша, бросился к телефону:
- Полиция, полиция, полиция…
Ария 5. Профессионализм
Старшего инспектора Риоса и его ассистента разбудили среди ночи и этими звонками выволокли их из домов – на место нового преступления. Им сообщили о нападении на семью свидетельницы по делу, которое они расследовали, об убийстве ее мужа. Филиппе, уже не чувствуя сонливости, заранее готовил слова сочувствия, чтобы сказать их Фернанде… Но при встрече с нею в доме сеньоров Грасиас он не мог поднять глаз и о выражении сочувствия не вспомнил. Он чувствовал себя нашкодившим подростком, хотя, в принципе-то, в случившемся не было вины полицейских: они ведь всеми силами пытались найти преступника…
Отчаявшаяся женщина в смерти своего мужа объявила именного полицию:
- Если бы вы не вынудили нас приходить в полицейский участок для дачи показаний – этого, скорее всего, не случилось бы! Вы не несмышленые мальчики, а профессионалы, то есть хочется в это верить… Вы должны были предвидеть подобный поворот событий… - Фернанда стиснула зубы, нахмурилась, но подавила рыдания.
Она была на взводе, но в своем поведении не допускала истерики. Молодая мать должна была сохранять самообладание и силы – и для успокоения своего ребенка, и для вступления в сражение для его защиты, если подобное будет необходимо.
Фернанда отказалась куда-либо уходить из дома сеньоров Грасиас, а те не могли отказать в гостеприимстве этой молодой женщине – сильной, как апельсиновое дерево, взращивающее и удерживающее на своих ветвях тяжелые сочные плоды, но и столь же чувствительной к холоду северных ветров.
Филиппе вздохнул, но не столько печально, сколько отрадно, прикинув ущерб: главное - что она осталась жива и невредима. Мгновенный ее взгляд, что́ бы он ни выражал, был воспринят старшим инспектором как жаркий, даже испепеляющий. Уже знакомый аромат ее духов, на этот раз чуть ощутимый, как при приближении к оазису жаркой пустыни – чуть ощутим запах желанной воды родника, - этот запах он вдохнул как многообещающий залог чего-то… Запахи так много значат для людей, так как проникают внутрь даже при закрытых глазах, оказывают влияние на самочувствие человека даже на его восприятие действительности… И Филиппе не опротестовал ее решение, ведь эта женщина с ребенком не могла постоянно быть в полицейском участке. Филиппе распорядился, чтобы ее охранял полицейский.
Вряд ли преступник все еще мог оставаться в доме, где совершил убийство. Но все-таки Филиппе, его ассистент и группа оперативников, направляясь к этому дому, старались быть осторожнее.
От грозы осталось лишь воспоминание. Сломанные ветки напоминали о буйстве ночного ветра. Перед рождением зари небо начинало светиться и бросало на землю сине-зеленую вуаль этого света. Сад был окружен оградой из металлических прутьев, увитых жимолостью и плющом. Фисташковые и гранатовые деревья в витках стеблей диких орхидей, сладко пахнувших в теплом воздухе, замерли со следами ночной природной истерики… К крыльцу вела дорожка из мелких белых камешков. Входная дверь была слегка приоткрыта. Ассистент старшего инспектора – Маньянас с одним полицейским обошел дом вокруг, не боясь затоптать возможные следы убийцы, ведь они и без того наверняка были смыты яростным потоком воды этого короткого, но сильного дождя. Хулио увидел, как при первых лучах зари поблескивали мокрые осколки стекла под разбитым окном. На белом подоконнике чернел земляной отпечаток подошвы обуви – большого размера, понятно, что – мужского ботинка. Преступник, очевидно, забыл его стереть, ведь на полной скорости выбегал в открытую дверь… Так ведь могло быть? Ведь след – это улика…
- Высокий, наверное, тот тип, - сказал Маньянасу полицейский сержант. – Ничего себе следок! Да и окно находится высоко, чтобы недоросток мог прыгнуть в него с земли…
Хулио не спешил с выводами, даже если они и были очевидны: во-первых, пусть его начальник берет это на себя; во-вторых, он был осторожен и знал, что у осторожного человека – нос целее!
Филиппе зашел в дом, надев поверх своей обуви бумажные бахилы, чтобы не смазать отпечатки подошв на полу, а на руки надел перчатки из латекса. Грязные следы ботинок начались у окна в спальне, как он и предполагал, исходя из рассказа Фернанды о том, где она увидела преступника: убийца, скорее всего, разбил окно в спальне, чтобы проникнуть в дом. Эти следы таяли по мере их удаления от окна.
На тумбочке у кровати, возле бутылочки с лаком для ногтей, лежал газовый пистолет: вынужденный союз мира и войны – прекрасного и жестокого…
Еще проходя по коридору к спальне, Филиппе увидел распахнутую дверь в детскую комнату, возле которой валялись осколки – то ли вазы, то ли статуэтки из тонкого фарфора, очевидно, уроненной на пол во время погони преступника за Фернандой. Сползшее с детской кроватки одеяльце, осколки статуэтки в коридоре, разбитое стекло в спальне и окровавленные простыни под трупом, - ничего более из интерьера не имело следов ужасных событий. Не нужно было быть судебно-медицинским экспертом, чтобы определить, что Себастьян Месас был заколот ножом… Возможно – во сне…
Филиппе отер пот со лба и сдавленно вздохнул. Он вспомнил, как этот человек еще пару дней назад приходил со своей супругой в его кабинет, как Месас пытался успокоить ее, хотя Фернанда и сама старалась не раскисать, подкрепляемая благородной целью…
Филиппе вдруг осознал, что вовсе не жалостью к убитому был распираем изнутри, а радостью… Именно радостью или, если быть объективным, - злорадством: он был рад, что этот человек более никогда не прикоснется к столь обворожительной женщине – Фернанде, кто и в скорби, и в отчаянии оставалась чарующей и притягательной…
Реакция у этого подвижного и энергичного мужчины сработала молниеносно. Вздрогнув, он рванул руки с «глоком» в сторону внезапно возникшего легкого шума… Филиппе нервно усмехнулся, увидев в клетке безобидного хомяка, шуршавшего бумажками.
- Охотимся на мышей? – спросил Хулио, входя в комнату. Его улыбка соскользнула с губ, когда он увидел труп сеньора Месаса.
Филиппе весь внутренне ликовал, как ребенок, любой ценой добившийся желанной игрушки. Ему хотелось плакать, и смеяться, и дрожать – той дрожью, что знаменует напрасно пережитый страх. Но он ни за что не хотел, чтобы хотя бы кто-нибудь вник в вязкое болото его мыслей.
- Здорово его пришили. Какие мысли насчет этого? – этот вопрос Маньянаса заставил Риоса вздрогнуть, так как он все усилия прилагал для того, чтобы играть роль хотя бы равнодушного к случившемуся с Себастьяном Месас.
Филиппе хотел было выпалить, что его мыслью было: так ему и надо – более дерзкого и подходящего поступка Себастьян не мог бы совершить: погиб, освободив ее… Вопреки обыкновению, Филиппе не стал оглашать и десятой доли крутившихся в его голове мыслей.
- Дело рук того, кто убил уже троих?..
- Ты так неуверенно говоришь… неужели осторожничаешь? – Хулио положил руку на плечо шефа и мягко вытолкал его из комнаты, где, несмотря на сквозняк, висел тошнотворный запах крови. – Это же моя привилегия – топтаться на месте.
- Нет, я уверен, что убийца – тот же, ведь не совпадение же то, что убили мужа свидетельницы предыдущего преступления! Похоже, убийца думает, что ее сведения дадут нам что-то – хоть какие-то фишки… - глаза Филиппе искали, на чем бы остановить свой взор.
- Она назвала нас профессионалами… Как подростки, заигравшиеся в сыщиков!..
- Перестань язвить! Зацепок нет совершенно…
- А следы?
- Размер сорок пятый – сорок шестой, да и рисунок подошвы обычный… Ладно, пусть криминалисты поработают в этих комнатах, а не только в кустах...
Филиппе зашел в детскую и уперся взглядом в сползшее с кроватки одеяльце. Из тончайшего розового батиста с кружевами и вышивкой было белье колыбели. И вообще детская напоминала сказочный дворец: красивые светильники с абажурами из розового стекла в форме полураскрытых бутонов роз, розовый атлас был обивкой дивана и кресел, бело-розовыми были стены и шторы, множество мягких игрушек лежало в большой картонной коробке, на столике стоял магнитофон, возле которого в подставке стояли диски с детскими песенками. Ни в одной из других комнат этого дома не было такого роскошного убранства. Это еще раз доказывало то, что главной целью жизни супругов Месас было – создать счастливый мирок для своей дочки Росы. И вид упавшего из колыбели одеяльца потряс Филиппе больше, чем вид трупа и крови в снегу простыней – при всем значении того, что Фернанда стала свободной от брачных уз. Эта потревоженная детская комната показалась Филиппе оскверненным святилищем. Он представил себе (то есть попытался вообразить) ужас матери, пытавшейся спасти свое дитя, - как Фернанда, перепуганная видом крови убитого мужа, присутствием убийцы в ее доме, бросилась в детскую, схватила дочку и, одетая в одну ночную рубашку, босая, под дождем бежала по камням садовых дорожек, в кровь поранив ступни ног, – к дому соседа, как к единственному спасенью… А он, Филиппе, в это время вздумал спокойно спать у себя дома! Он защитил бы ее от этого кошмара и боли – она поняла бы, кто – настоящий мужчина, кто достоин ее…
Филиппе поймал себя на мысли, что и к Фернанде испытывал вовсе не сочувствие – к этой женщине с глазами, полными не то ярости, не то страсти… Спасение себя и ребенка любой ценой… Это ли не страсть? Она – яростная, как и всякая страсть, ведь всякая страсть направлена на то, чтобы заполучить в свою собственность желаемый предмет. Фернанда желала спасения. Она желала и защиты. И Филиппе оградил бы ее от всего страшного и жестокого мира, если бы только она доверилась ему и позволила оберегать себя… Впрочем, он не был уверен, что эта защита не была бы клеткой, от которой он хотел иметь ключи – и чтобы больше никто…
У Филиппе Риоса трещала и раскалывалась голова: она заболела только сейчас, от этих мыслей, или он лишь в этот миг определил очаг распространения боли, до этого ощущая неясную ломоту во всем теле? Нет, не только голова, - у него еще и щемило в груди, будто там завелся какой-то монстр и стучал рогами по его грудной клетке изнутри. Наверное, из-за раннего пробуждения или из-за начинавшей вступать в свои права жары… Жара… Но его почему-то трясло, как под холодными струями душевой воды, от возвращения навязчивой мысли, что этой ночью необыкновенную женщину Фернанду могли убить… Профессионализмом удачно скрытые сочувствие и забота, что, в свою очередь, таили страсть, скрывавшую даже от его собственного сознания суть (впрочем, эта суть была им же определена – в отношении других людей, в других обстоятельствах) – эгоизм…
Пытаясь сосредоточиться на деле, Филиппе стал бормотать мысли вслух, вновь вытирая пот со лба. Он не суетился, вообще не чувствовал достаточно сил, словно был и не человек вовсе, а рыбка, выброшенная на берег, – словно энергия его покинула.
«Детская была ближе к выходу, а преступник в то время находился в спальне, убив Себастьяна. Туда зашла сеньора Фернанда, увидела убийцу, вернулась в детскую, забрала ребенка и побежала к выходу. Кто-то из них – она или убийца – толкнул тумбочку и сронил фарфоровую вазочку… Разбилась вдребезги… Жизнь хрупкой женщины могла быть столь же быстро и грубо разбита…»
Ария 6. Под аккомпанемент жары
В кабинете старшего инспектора Филиппе наконец-то починили вентилятор, но все-таки он не мог работать с той мощностью, чтобы разогнать жару. Поэтому Риосу и его ассистенту не приходилось блаженствовать в прохладе. Воздух не обжигал, но полицейским все-таки было трудно направить свои мысли по пути, ведущему к всегдашней цели честных полицейских и их, в частности. Виной всему были изредка бросаемые в их сторону, словно пылающие головешки, взгляды невозможных глаз Фернанды Месас. То, что обжигает, должно быть само горячее своих лучей. Об этом не могли не думать мужчины, попавшие во власть шарма этой женщины – невольной завоевательницы.
Фернанда была подавлена горем, дрожала в тревоге перед неизвестностью – темной пучиной, являвшей своими недрами будущее ее и ее дочки…
Кислый запах нащупывался вдруг – как обращаешь вдруг внимание на фон картины, но было не понятно, откуда он сочился…
Филиппе нервно пробежал пальцами по своим волосам, но не для того, чтобы придать им хотя бы подобие прически и тем самым улучшить свой внешний облик. Он никогда не прихорашивался, словно не мог соотнести с собой это действие. Безалаберному подростку, жившему в нем, надо было отсалютировать! Взрослый человек в нем просыпался – лишь в отношении к служебной пахоте. В остальное время в нем плясали и бились одни эмоции, причем, по большей части, не взрослого мужчины, а малявки-подростка.
Но все-таки и мальчишки делают когда-то первые шаги к взрослости по дороге, указанной им во сне кем-то неведомым, но уж точно не доброй феей. Что-то переменилось в его образе: аромат одеколона, окутывание которым и самого Филиппе постоянно удивляло, заставлял принюхиваться и отвлекал от работы. Битва зелени в порывами ветра, безудержность морского урагана с близостью томления приторно-сладкого цветения разогретых на солнце садов – сочетались в этом аромате и окутывали этого подростка, еще не полностью осмыслившего, чего он хотел достичь внесением в свой образ этого аромата и какая была этому причина… Может, жара?
Филиппе пил лимонад, постоянно предлагая его и сидевшей перед ним в кабинете свидетельнице, тут же забывая, что перед этим уже получал отказы.
Волосы Фернанды, чуть закручивавшиеся на кончиках, были неряшливо, торопливо собраны в «хвост», из которого выбилась небольшая прядь. Ее потерянный вид подтверждал, что ей было наплевать на свой внешний облик. Но – черт возьми! – как она была прекрасна, совсем не прилагая усилий для распространения своего колдовского очарования! События последних дней так измотали молодую женщину, что она, кажется, уже не находила в себе сил даже для возмущения нерасторопностью полицейских, допустивших убийство ее мужа. Или она берегла силы для выполнения своей святой обязанности – для защиты своего ребенка, когда это понадобится? Запах ее духов был едва уловим – должно быть, носитель этого аромата не касался ее кожи со вчерашнего дня…
Она сидела прямо, положив руки на колени, чуть склонив голову на бок. Вздрагивая при каждом резком звуке, постоянно прислушиваясь к шороху в соседнем кабинете, где оставила уснувшую в детской коляске дочку под присмотром секретарши, Фернанда представляла собой нервный сгусток. А мужчинам в нем мерещилась запертая до времени энергия, огромная страсть, которая, даже находясь под замком, могла оказывать сильное влияние на них, отыскав их слабость… Дьос! Это все жара!..
- Я вышла из спальни… - заговорила Фернанда, вспоминая события жуткой ночи с содроганьем и болью в груди – словно сердце набило мозоль из-за своего трепета, как думал Филиппе – Я тогда услышала плач дочки Ро́сы, испугавшейся грома, и вышла из спальни в детскую…
- Что было потом? – не глядя на нее, Филиппе расхаживал по кабинету, с каждой минутой ощущая ухудшение своего самочувствия. Он держал руки в карманах брюк, пальцами нащупав в них какие-то бумажки, пытаясь переключить на них часть своего внимания, чтобы избавиться от смущения, обволокшего Риоса пленкой.
В добавок ко всему, его беспокоило, что ему почти нечего написать в отчете начальству…
- Сеньора, чем раньше вы все расскажете, тем быстрее вы сможете покинуть этот кабинет…
На самом деле Филиппе хотел поскорее прекратить свою пытку.
Мальчик-подросток, испытывая симпатию к какой-нибудь девочке, не знает, что ему с этим делать: он вроде бы и рад ее присутствию, но, еще совсем не зная женского характера, считает девочку непреступным божеством, которое он все же пытается уязвить (дергает за волосы, дразнит…), то есть пытается как-то на нее влиять. Вот и Филиппе хотел бы уязвить Фернанду, но ему мешали рамки – правила поведения, какие обычным подросткам не являются законом.
Фернанда старалась держать голову гордо, чтобы не показать, как внутри все трепетало. Ей почти удалось говорить ровным голосом:
- Я решила взять дочку в свою спальню, ведь Роса боится грозы и не может заснуть одна, пока гроза не утихнет… - Фернанда сдавленно вздохнула, чтобы набраться сил для продолжения.
О, с каким облегчением она приняла бы освобождение от необходимости тревожить жуткие воспоминания! Но гордость и сила духа не позволили ей забиться в истерике. Филиппе был в этом уверен. Вот она снова вскинула голову – как поднимается парус над кораблем навстречу ветру.
- Я не слышала, когда он разбил окно, ведь стекла дребезжали от порывов ветра. Мы никогда не оставляем на ночь окна открытыми…
- Даже когда очень жарко? – отозвался Хулио, который лениво фиксировал ее показания для протокола. Он опять забыл, что не стоило вмешиваться в процесс допроса, который проводил старший инспектор. Хулио тоже желал бы поскорее закончить возню со всеми этими формальностями и избавиться от присутствия мощного раздражителя – этой женщины.
О, мужчины! Они в ангеле видят распутницу, а в совершеннейшей стерве – святую…
«Вот бы сейчас – под струи воды, сбросив все пыльные и липкие тряпки», - думал Хулио, на самом деле подсознательно желавший укрыться в стенах своей ванной, при своем обнажении – откровении перед собой, чего все же не мог себе позволить.
Фернанда кивнула:
- Мы… мы считали, что это обезопасит нас от нападений злоумышленников. Конечно, ошибались… А из-за жары мы не закрывали двери во все комнаты в доме. Поэтому-то я его и увидела – когда еще не ступила в спальню…
- Вы сразу увидели его, когда подошли к спальне?
- Нет, первое, что я увидела в свете ночника, это колыхавшиеся от ветра шторы, словно окно было распахнуто… Кто-то метнулся к нему от кровати … Затем я увидела… - Фернанда не удержалась и на мгновение зажмурилась, очевидно, ярко представив картину, отчего содрогнулась. – Он лежал весь в крови…
- Значит, вы очень быстро сориентировались в ситуации и побежали, отперли входную дверь… Неужели на это вам понадобилось меньше времени, чем убийце, который имел явные преимущества перед вами: у вас – шок, а он – прекрасно себя чувствовал; он не был отяжелен никакой ношей, кроме оружия, а у вас на руках был ребенок; вам нужно было отпирать дверь, а ему – лишь выбежать из спальни в коридор… - Маньянас вновь встрял в допрос.
Он был раздражен, чего нельзя было ожидать от этого обаятельного и галантного человека. Или из-за жары французское изящество уступило место более подходившему для юго-востока Испании взрывному темпераменту? Он отложил свои белые с редкими помарками листы, отступившись от занятия этой дрянью, ведь все можно было бы и так запомнить.
- Возможно, он не знал расположения комнат… - произнесла Фернанда, отпивая из стакана с лимонадом, наконец-то приняв его из рук Филиппе.
Он задумчиво молчал, чтобы передохнуть и понять, наконец, чем это кислым так воняло? Он крепко сжимал в руках стакан с напитком.
Говорил Хулио:
- Но безошибочно определил – какое окно спальни, у которого разбил стекло, проник в комнату… И ваш муж не слышал этого?
Филиппе метнул сердитый взгляд в сторону Хулио и так стремительно подлетел к нему, что тот испугался: шеф его убьет. Но Филиппе лишь шепнул ему:
- Прекрати! Допрос веду я, если ты забыл. – Он ппрдвинул к Маньянасу бесхозные бумаги для протокола.
- Что за цинизм! – Фернанда отвернулась, чтобы не видели ее вдруг набежавшие на глаза слезы.
Она их украдкой смахнула, стараясь не заплакать. Эта женщина должна была себя чувствовать зверьком, окруженным оскалившими клыки и злобно рычавшими псами.
- Я – подозреваемая? – спросила она, нервно соскабливая ногтем облупливавшийся серебристый лак с других ногтей.
- Нет, сеньора, простите! Мы просто хотим установить более ясную картину событий прошлой ночи. – Филиппе чувствовал себя чрезвычайно виноватым… Или он просто раздражался от того, что это не он так повлиял на ее состояние? – Продолжайте, пожалуйста! – а сам представлял, как бы влиял на нее: наручниками на запястьях, цепью прикована к стене, в кабинете наедине с ним, беззащитная… и безобидная… Ему самому становилось страшно от подобных фантазий. Но страх не утихомиривает, а еще больше будоражит…
- Он спал, когда я шла к дочке. Он мог не услышать, как преступник… - она опять заморгала глазами, но опять сдержалась.
- Ясно, сеньора… Итак, вы побежали к дому Грасиасов… - Филиппе сделал ошибку – взглянул на нее. Он судорожно втянул воздух и словно проглотил язык, смущенно отведя глаза, нервно играя пальцами, словно застатый врасплох шкодник…
- Я не помню, как бежала. Помню, что к моей груди была прижата малышка Роса. Я должна была ее спасти! Вы понимаете? У вас еще нет своих детей? Да если бы и были – вы бы не поняли, что это такое. Мужчинам не дано носить в себе ребенка… И вот это дитя, мною произведенное на свет, в этот жестокий мир, доверчиво жмущееся ко мне, ждет моей защиты… У моей дочки ведь одна я осталась… Разве могла я в тот момент думать о чем-то еще? Помню звон стекла – когда я стучала в окно, молясь о том, чтобы сеньор Грасиас открыл мне… И так же звенело стекло – когда он в него стучал. Я просила сеньора Густаво никого не впускать – он же хотел пробраться в дом, чтобы убить меня и мою дочь…
Фернанда опять приложила к губам стакан с лимонадом, обжигавшим своей прохладой в едва развеянной дыханьем вентилятора затхлости жаркого и пыльного помещения, после бессонной ночи, полной кошмаров наяву. В такой ситуации женщина могла быть лишь полна отчаяния: если убийца все еще оставался на свободе, причем никто не знал, кто им был, то еще могут быть жертвы… Кто в следующий раз?
Филиппе все мерещились цепи – на ней, при том, что был свободен он сам…
- И вы не видели его лицо? – спросил Хулио, заметив, что Филиппе отрешенно смотрел в окно.
Хулио плохо себя чувствовал, чему свидетельствовали круги у него под глазами, красные пятна на коже и спекшиеся губы, разомкнутые, чтобы легче было пропускать в легкие горячий воздух. Хулио подумал, что вентилятор уснул и его шум – лишь храп, а не сопровождение работы. И ему в голову тоже полезли развратные мысли – опять про душевую кабину, но в этот раз он там был не один, под струями воды – в плену стен…
Фернанда на миг подняла на него глаза и покачала головой.
Хулио смутился, хотя знал, что мысли читать нельзя. Лиловые глаза его приобрели красноватый оттенок, беспокойно метавшиеся в поисках прохладного утешения. Решив, что ему было плохо из-за получасового перерыва в курении, он, вопреки своей благородной привычке быть вежливым, не спросил разрешения у некурящих – и, вытащив из пачки сигарету, тут же задымил, вдыхая этот едкий, горький туман. Ему едва ли стало лучше от этого – в такой жаре! Пятна на его лице растворились в ровном сероватом оттенке. Снять напряжение ему так и не удалось – и за нервозность, которой одарило его присутствие этой женщины, он разозлился на нее – теперь уже не просто был раздражен. Боясь, что кто-то заметит эти его смущение и замешательство, он начал яростную атаку:
- Вы утверждаете, что не видели лица ни у того, кто на ваших глазах выстрелом убил Абандорадо, ни того, кто ударом ножа убил вашего мужа? Как вы могли не видеть лицо преступника, который, как вы утверждаете, был в вашей спальне, когда вы с ребенком к ней подошли?
Он выбросил в урну недокуренную сигарету и закурил новую, не заботясь о том, что сеньору Месас окутала пелена выбрасываемого им удушливого дыма, что в кабинете и так было мало кислорода. Филиппе был задумчив и не делал ему замечаний.
- Вы же сами сказали, что в спальне горела лампа. Вы лжете, сеньора! Может, вы – сообщница убийцы? – он поднялся со стула, оперся руками о столешницу, чтобы возвышаться над ней, ведь иначе не мог бы почувствовать хоть какую-то свою власть над ней.
Фернанда вздрогнула и глотнула воздух, словно пловец, которого тянет на дно, но он цепляется за жизнь. Она не стала унижаться до уверений в своей невиновности, услышав это нелепое и неожиданное обвинение. Она повторила, что не видела лица убийцы:
- Мощности светильника было не достаточно для хорошего освещения всей комнаты. А тот человек находился в темном углу. Выйдя из светлой комнаты, трудно что-то разглядеть в потемках.
Ее взгляд, словно лазер, пронзавший насквозь, дал понять Маньянасу, от чего у него тут же перехватило дыхание, что эта женщина не была загнана в угол его выпадами. Черт возьми, Хулио понимал, что нес бессмыслицу! Он с трудом смог заставить себя выглядеть спокойно и даже улыбнулся, отведя в сторону лиловые глаза. «Вот если бы запереться с ней в ванной … ни слова бы не пикнула вопреки мне…»
- А фарфоровую кошку он разбил, когда гнался за вами, или вы – убегая? – спросил Хулио, уже смягчив тон.
- Может быть, он: я ничего за собой такого не припомню…
- Но он, я так полагаю, был мощнее вас – и, при быстром беге наскочив на тумбочку со статуэткой, опрокинул бы ее целиком… Или он только руками размахивал на бегу?
- Вы не знаете, что́ еще придумать? – Фернанда безжалостно уперлась в него блестящими черными глазами, очень ярко горевшими на побледневшем лице.
Люди с чистой совестью, чувствующие свою правоту, порой излучают такую энергию, что поражают этим своих мучителей.
- Значит, вы считаете, что я ее сронила? Но если бы я на бегу налетела на тумбочку, у меня на теле остался бы ушиб от столь сильного удара? У вас есть компетентные специалисты – пусть осмотрят меня, если вы не верите. Продолжайте тратить время на пустые разбирательства – а преступник в это время будет готовиться к новому убийству! – своим взглядом она не старалась приручить вдруг проснувшегося в нем разъяренного зверя, а раздразнивала еще больше, заточая в клетку, подпаливая огнем сквозь прутья...
Хулио был с детства научен быть вежливым. Хорошие манеры, галантность, умение создать свой внешний облик, - всему этому его научила мать – француженка, помешанная на этих качествах мужчин. Ее муж был, по объективным меркам, ее антиподом, тем, какие образы ей порой снились в жутких кошмарах и, проснувшись после которых, она радовалась, что то были лишь сны. Она не ассоциировала его со своими страхами: сначала была им очарована и считала достоинствами его грубость, вспыльчивость, непостоянство, потом привыкла к ним, как к неизбежному фону своей жизни. Неосознанно она вымещала свое раздражение из-за этого на других – кто из мужчин дерзнул быть с ней хоть чуть-чуть груб…
У человека, которого не в силах терпеть, нельзя научиться чему-то, скорее – быть вопреки ему. Вот и Хулио – учился у матери в два раза усерднее по той причине, что невольно хотел поступать поперек мнения отца. Однако, уже в детстве у мальчика иногда просвечивали черты грубого испанца – Маньянаса Старшего. И это происходило – когда Хулио был чем-то раздражен, то есть в его подсознании происходило отвержение наставлений другой женщины – его матери…
- А откуда вы знаете, что́ представляла собой фарфоровая фигурка? – вдруг спросила Фернанда, при этом ее глаза еще ярче загорелись. На этот момент допроса она была совершенно в ином состоянии, чем в его начале, словно к ней вернулась былая энергия. – Откуда вам известно, что это была кошка? Я видела то, что́ осталось от нее – в этой кучке осколков ничего нельзя разглядеть, кроме кусочков фарфора. И вы так хотели дознаться, видела ли я лицо убийцы, а, узнав, что – нет, даже обрадовались… - Фернанда вдруг содрогнулась от собственной догадки и побелевшими губами прошептала: - Может, вы и были в моем доме – и убили моего мужа?
Накал страстей в кабинете во много раз превзошел палящую жару летнего южно-испанского дня. И тщедушное старание вентилятора не могло бы его остудить, словно взмах крыльев бабочки, не способный погасить пламя.
Филиппе вмешался, пытаясь сразу поставить на место ассистента, в которого словно бес вселился, и вразумить свидетельницу, у которой на нервной почве явно развилась паранойя:
- От вас уже пар идет! – и он был почти прав: от жары они (кстати, и он сам) были с покрасневшими лицами, то есть и лицу Фернанды вернулся цвет, когда испуг прошел. – Сеньора, в этом кабинете нет ни убийц, ни их сообщников. Ну, подумайте сами: если бы это он и был, то зачем бы он стал потом показываться при всех вам на глаза? Ведь мог бы думать, что вы разглядели его лицо.
Фернанда сидела с поникшей головой, вздрагивая при каждом ударе своего сердца.
- А ты, Хулио, опять забылся? – шепнул ему Филиппе. - Мало того, так ты возомнил себя прокурором на суде, готовящимся приговорить жестокого серийного убийцу! Это ведь моя привычка – лететь с выводами, не так ли? Пиши лучше. – Филиппе схватил новую бутылку лимонада, едва не уронил, но все-таки открыл – и напиток брызнул золотистой пеной, безо всяких уступок шампанскому. Он наполнил лимонадом стаканы свидетельницы, ассистента и свой. Но лимонад в стакане это не девятый вал – ему не остудить атмосферу…
- Уверяю вас, сеньора, - начал снова мурлыкать рассерженный лев. – У Хулио не было ни малейшего мотива совершать то, в чем вы его так скоропалительно обвинили! Кстати, и возможности тоже не было. Он – хороший полицейский. Я много лет его знаю, хотя мы не так давно стали работать вместе. Или вы и меня будете подозревать, а может, и весь полицейский участок?
Фернанда молчала. Хулио, сдерживая ярость, весь внутренне кипел, но в то же время чувствовал слабость. Ему было плохо на этой жаре! «Под струями воды…» Но он все же тихо сказал:
- Филиппе, ты не мог бы любезничать с дамой, при этом сравнивая меня с землей, - без моего присутствия, то есть после допроса?
От слов «любезничать с дамой» Филиппе смутился, покраснев еще больше. О, жара! Сквозь твой фильтр сочатся и мысли, и чувства – и такая субстанция получается!
- Хочешь быть отстранен от ведения дела? – шепнул Филиппе: для льва было достаточно легкого щелчка, чтобы дать волю его ярости. – Так я устрою! А вы, сеньора, если хотите, медики осмотрят его на предмет наличия ушиба от удара о тумбочку… Может, тогда вы успокоитесь? – лев вылизывал руки жертве, скаля клыки на безобидные кустики… Он подошел к окну и заметил источник вонизмы: тухлое мороженое… Ну, Перфекто, за все сегодняшнее смущение ты будешь козлом отпущения…
При этих его словах Хулио поперхнулся лимонадом, а Фернанда добавила ему ярости:
- И он не ответил на мой вопрос.
Хулио опустил голову, перестав мечтать об уединении с ней под прохладными потоками душевой воды, невольно представив обширное море, где он неуверенно плыл и мог утонуть… Как будто оправдываясь, он стал рассказывать, откуда ему было известно о статуэтке. Оказывается, он уже бывал в доме сеньоров Месас: около восьми месяцев назад он работал со следователем Лопесом, ходил с ним по домам владельцев голубых «фордов» (какой был тогда и у Месасов) и осматривал их машины. Полиция намеревалась таким образом найти виновного, обнаружив улики – следы, указывавшие, что этим автомобилем недавно был сбит человек – шестидесятилетний сеньор Дуэ́ньос.
Дуэньос был сбит такой машиной, после чего умер в больнице, успев сказать только про голубой цвет машины, водитель которой не остановился после совершенного им преступленья. Следствие было недолгим. До слез простое дельце! То, что марка автомобиля – «форд», в полицию сообщила группа молодежи, гулявшей тем поздним вечером при свете фонарей. Они видели, как автомобиль сбил человека и умчался. Они не успели запомнить номер. Но он уехал как раз в сторону реки, на дне которой его и обнаружили. По следам шин на мосту и по сломанным перилам было видно, что в реку автомобиль упал с моста.
На автомобиле была сбита краска и зияла небольшая вмятина – как от удара обо что-то не очень твердое. В салоне никого не было. Там были отпечатки пальцев лишь хозяина «форда». Его обнаружили пытавшимся отыскать свой автомобиль. Арсе́нио Мар был наркоманом с таким стажем, что мог среди бела дня увидеть в небе свою парившую смерть или какое-нибудь фантастическое существо, какое не представить трезво мыслящему человеку, а, может, кого и пострашнее – наркодилера, вдруг заломившего баснословную цену на свой товар. Пару раз его задерживала полиция – по подозрению в перепродаже наркотиков, но из-за нехватки улик его отпускали. При аресте в этот раз – по подозрению в убийстве и попытке сокрытия улик путем избавления от орудия преступления (то есть, что он нарочно утопил свой «форд») – в этот раз он заявил, что ничего не помнил насчет того вечера и ночи, на стыке которых и был сбит сеньор Дуэньос. Мар был просто обколовшимся наркотиками – и отрезок времени после этого и до ослабления действия препарата стал пробелом в его памяти.
Все улики указывали на его виновность: отпечатки его пальцев и следы его одежды в салоне «форда»: крошечные ворсинки, при тщательном изучении сообщившие большую информацию, отсутствие следов взлома в замке машины или пребывания там другого человека. Да и отсутствие алиби у Мара – даже самого неправдоподобного. Мар был приговорен, а дело – закрыто.
- Дуэньос был одинок… Его похороны были проведены на средства, собранные его соседями. Наркоман получил по заслугам… - гордость за себя, помогшего раскрыть это дело блестяще, придала Маньянасу сил – и он заулыбался, словно выплыл-таки на берег. Он осекся, искоса взглянув на Фернанду, опустившую голову, как на плаху. – Когда я приходил, вас не было дома, был лишь сеньор Месас.
Фернанда его «амнистировала» и поделилась своей догадкой насчет причины убийства мужа. При этом ее лицо застила тень страдания, а ноготь нещадно обдирал последние пластинки лака со своих братьев.
- Это меня хотели убить – как свидетеля, естественно. А его не должно было быть дома, ведь его с работы направляли в командировку… Себастьян остался – из-за того, что мне угрожала опасность… Вы не представляете, что это за человек!.. – она сдавленно вздохнула, будто воздух обжигал ее легкие. – Он… был… самым добрым, великодушным, заботливым… Это моя вина, что его не стало! Ведь не его хотел убить преступник, думая, что дома только я и ребенок. Поэтому-то мне с дочкой и удалось бежать, ведь он растерялся, поняв свою ошибку…
Филиппе, в очередной раз невольно про себя отметил силу пантеры в этой хрупкой домашней кошке. В обычной жизни она и была, скорее всего, подобием пушистой кошки, способной вцепиться мертвой хваткой в обидчика своего котенка. Конечно, такими женщин делает материнство – готовыми бороться с превосходящими по физической силе врагами, что является следствием укрепления силы духа. В этом – закон жизни: вывести и сохранить потомство, пусть даже ценой собственной жизни.
Потенциальные героини…
Ария 7. Страсть
Филиппе был дома один. Был поздний вечер. Он только что вернулся из полицейского участка, где он с Хулио, Куава и Темпло обсуждали сведения, сообщенные им свидетельницей. Преимущество небольшого поселка – в том, что все жители, вроде бы, осведомлены друг о друге, по крайней мере, на уровне того, о чем приятно болтать сплетникам. Уж о своих соседях-то должны знать! Но в этом деле этого оказалось не достаточно. Ни граждане поселка, ни специальные органы – полиция, не были готовы к тому, что в этом спокойном и тихом месте объявится жуткий убийца. Это походило на сюжет бабушкиных сказок о давних «подвигах» какого-то демона, якобы бродившего в Калуросо и его окрестностях…
Начальник полицейского участка перестал соваться в дела расследования, с пафосом заявляя, что даже газетные новости – ему поперек горла! Он следил лишь за правильностью оформления документов. Так что от него не могло исходить свежих решений…
Вентилятор нагонял приятную прохладу, не менее приятно мурлыча. Филиппе развалился в кресле, включив магнитофон и вместо ужина жуя лишь сочные апельсиновые дольки. Он старался не думать о Фернанде, но навязчивые неприличные мысли соблазняли продолжением фантазий, увлекали в адские дебри, где он сам был демоном, свободным и сильным. От этого он даже не слышал голоса певца, исполнявшего одну из его любимых песен – таких наивных, по сравнению с его реальностью:
В пьянящей тишине – гром одиночества:
Не то, чтоб без людей кому-то горестно,
А то, что одинок тот в этом обществе,
Кто видит за шелками дряблость совести…
Стук в дверь показался ему неожиданным громовым раскатом, заставив храброго полицейского содрогнуться. Пока шел по коридору, он несколько раз подскакивал, краем глаза улавливая трепет своей тени… Неужели из-за этих расследований он стал такой дерганый?
Распахнув дверь перед припозднившимся визитером, Филиппе обомлел…
- Не ожидал? Можно войти?
Но она уже вошла, как своевольно врывается ураганный ветер. Городским шиком и горным свободолюбием веяло от всего облика красивой и гордой женщины. Высокая, стройная, в строгом брючном костюме. Короткие черные волосы с несколькими прядями сливового цвета лежали немного в беспорядке, но ослепительно блестели.
- Ты один? – она прошла дальше в квартиру – небрежной походкой, в которой некоторая резкость движений удивительно гармонировала с гибкостью тела молодой женщины. Аромат – то ли дезодорант, то ли совсем чуть-чуть туалетной воды: цветочное, но свежее, прохладное, не испанское…
Филиппе торопливо собирал разбросанные по квартире поношенные белье, рубашки и брюки – символ холостячества – и заталкивал их в шкаф... Его нервозность, суета – и ее спокойствие и прямой взгляд зелено-карих глаз.
Она казалась такой же юной, хотя ей было тридцать три года, то есть она была почти на год старше Филиппе. Все та же непосредственная игривость скользила и в ее облике, и в поведении. Не коварная кошка, а тигренок, простой, но сильный. Бывшая его соседка. Он до сих пор не мог понять, какие чувства к ней испытывал. Боялся ее?
Она не походила на знакомых ему женщин тем, что ее энергия била через край, а другие женщины сдерживают себя, свои эмоции, ведь они чересчур зависят от общественного мнения – мнения жутких провинциальных консерваторов, далеких от столицы и как будто от цивилизации. Эти женщины боятся отступления от норм. Если они и энергичны от природы, то тратят свои силы на «женские» интересы – чрезмерно трепетную заботу о детях, мужьях, о порядке в доме… А эта женщина – энергичная, в мужской, очень удобной одежде, не стеснялась быть самой собой – даже до своего отъезда в Мадрид пятнадцать лет назад. Это ее поведение всегда пугало Филиппе – лет с двенадцати, когда он начал осознавать нормы поведения представителей разных полов – не только как требования, но и из любопытства, когда природа начинает заставлять проявлять интерес к представителям противоположного пола. Он знал ее с детства – как себя помнил. Он часто издали принимал ее за мальчика, а при приближении с некоторым испугом и любопытством рассматривал ее, удивляясь, как это девочка может так себя вести. Она играла с мальчишками в невообразимые для девчонок игры!
- Красиво у тебя! – сказала она без иронии, совершенно искренне восхищаясь обстановкой его квартиры, где вуаль пыли лежала на мебели как символ того, что хозяин дома - слишком занятой человек, чтобы обращать внимания на мишуру… и еще того, что у него бывает мало гостей... Пыль и разбросанные тряпки – это лишь верхний слой над тем, что́ подобрано в соответствии со своим вкусом, без вычурности.
Интересно: у нее и сейчас дома бывает такое? Из-за беспорядка он мог бы не смущаться при ней, ему хватало других причин для этого – более всего его смущала она сама, смелая и уверенная в себе.
- Эсте́лла, когда ты приехала? – спросил Филиппе дрогнувшим голосом.
Он словно забыл, что стал уже взрослым мужчиной, ведь она ассоциировалась у него с его подростковой и юношеской робостью. Впрочем, в нем мальчишеское все еще выглядывало из-за взрослого, то смеясь, то плача, то дрожа, часто выбирая на завтрак конфеты или апельсины…
- Я только что с вокзала… То есть я и в гостинице успела побывать. Консьержка – дура, номер – сущая парилка… А ты – все в этой избушке? Шикуешь? – Эстелла взглядом каре-зеленых глаз указала на мерно работавший вентилятор, заслугой которого была прохлада в доме в этот жаркий поздний вечер. – Хотя мог бы и что-то поцивилизованнее прикупить…
- Твой бывший дом уже давно занят другими, перекупившими его у сеньоров Милас, кому вы его продали, - сказал Филиппе: он не знал, что еще сказать, - так растерялся.
Прохладное дуновенье чужой весны в аромате: свежесть, ландыши, сирень, что-то еще, - эта дымка при приближении Эстеллы окутала его вновь. Будоражащий аромат, аромат юности – когда чего-то хочется, но не знаешь – чего, зачем, как достичь…
- Какая мне разница? Все равно это уже не мое. А ты не изменился, - Эстелла протянула руку и слегка подергала его за волосы, отчего он вдруг съежился. – Боишься меня, дурачок? А помнишь, что́ у нас с тобой было пятнадцать лет назад?
Он помнил их юность – когда они впервые обратили друг на друга внимание не как лишь соседи. Короткие встречи в ее доме, его неловкость, ее раскрепощенность, не свойственная сельским девчонкам в том возрасте, жуткая спешка и содроганья от каждого шума в стороне крыльца: кажется, пришли родители… Впрочем, тогда было все проще, чем сейчас…
Без любви…
У Филиппе был только отец. Была ли у него мать когда-нибудь? Он не знал, не решаясь спрашивать у отца, который не стремился разглагольствовать на эту тему. И вообще Филиппе не очень-то любил с ним откровенничать… Отец умер, тайна осталась тайной, не разлагаясь вместе с трупом под землей. Очень страшная и странная смерть… Хотя полиция не сообщила тогда юному Филиппе всех подробностей… Пятнадцать лет назад.
Атрибутов матери Филиппе никогда не видел в своем в доме, хотя после смерти отца обыскал, кажется, все. Но ни у кого ничего не спрашивал о ней, опытный следователь… Возможно, ее даже никогда не было в Калуросо. Возможно, кукушка бросила его младенцем, оставив с отцом. Может, она давно умерла, когда он был еще совсем маленьким. Филиппе многое хотел знать об этом… Ведь не рождаются же дети без женщины, матери! Но он боялся открытия этой тайны, как дети боятся войти в темный чулан…
Обняв его, Эстелла потянулась к нему с поцелуем, заставив его сжаться и вцепиться руками в сиденье дивана, на который они сели. Эстелла рассмеялась звонко, весело от этой его реакции и, может быть, умиленно. Но она думала, что он никуда не денется от нее – по крайней мере на эту ночь. Даже в мыслях к нему не придет другая…
Другая? Эстелла и представить бы себе не могла его с какой-то женщиной. Он совсем не умел общаться с ними – по личным делам, хотя был в должной мере учтив и вежлив – если общение было лишь в служебных рамках, не затрагивая его эмоциональные струны.
Он был таким с подросткового возраста. В школе он научился быть вежливым с учительницами и старшеклассницами, перестав удивленно смотреть на них как на инопланетных существ. Все детство с семи лет он провел с отцом, лишь первые годы жизни за ребенком ухаживала няня. Но он плохо помнил это время. К ним часто приезжали два брата его отца с их сыновьями – опять же без женщин, о которых они вообще не вспоминали в своих разговорах, будто тех не было на свете. Из-за этого Филиппе даже до смерти отца не узнал, как тот относился к женщинам. После его смерти дяди и кузены ни разу не навестили Филиппе. Он не знал, где они жили, да и не пытался узнать: опять же боялся потревожить какую-то страшную тайну? Став полицейским, нерационально используя свои силы, он очень уставал и ему было не до каких-то разбирательств – удачный предлог для себя. Лишь бы не заходить в темный чулан…
Итак, те женщины, которые пытались затронуть его личную сферу, вызывали у него робость – и отталкивали его. Девочки-подростки, его ровесницы не могли быть холодно уважаемы им, вызывая у него больше интереса, чем взрослые женщины. Девчонки играли с девчонками, к мальчишкам относились напряженно, настороженно, с кокетством, то есть, вроде бы, и держали дистанцию, но при этом слегка завлекая, лишь иногда принимая ухаживания. Странные существа – ну, чем не инопланетянки? А то, что у них кожа, волосы, руки и ноги – как у земных людей, - так это еще страшнее: умеют же подстраиваться под окружающий мир!
Эстелла с ним не кокетничала. Он робел при ней, хотя не по той причине, что – при «инопланетянках», с притяжением к которым он постоянно боролся. Он воспринимал ее по-другому, не видя в ней загадочности прочих девчонок. Только вот в своей искренности и открытости она была для него еще более загадочна, чем другие… Она сама нарвалась на дружбу с этим подростком, обходившим девчонок стороной.
Она сейчас ошиблась. У него дважды были одноразовые отношения с женщинами – со слабыми, восхищавшимися им существами, причем гораздо более молодыми, чем он. Чувствуя себя все тем же подростком, что и в семнадцать лет, только уже чуть более смелым, он преодолел в себе робость и пригласил на чашечку чая девицу, гулявшую в парке с подругой. Он там гулял со своими напарником Кро́усом. Альбе́рто Кроус, очаровавший одну из подружек своим обаянием, но более всего – тем, что был полицейским, хоть и в штатской одежде, заигрывал с нею, приглашая куда-нибудь погулять, потом в кафе, пророча следующие чашки чая или чего покрепче выпить в его доме…
Это оказалось проще, чем раскрыть какое-нибудь дело о пропаже детской коляски, оставленной нерадивой мамашей за калиткой своего дома, - увлечь девицу к себе домой. С каждой из двух он вел себя – как старший товарищ: лепетал без умолку, рассказывая множество полицейских историй… Но что с ней делать потом, он не знал: как сделать так, чтобы, как в кино, прервался сам собой разговор о пустяках? Словно в кризисном подростковом возрасте, он ощущал, как все-таки сложно устроена жизнь! Но наивность зрителя помогает фокуснику – и дебютант кажется мастером…
С Эстеллой ему, действительно, сложно было бы думать о ком-то другом, ведь он слишком робел и смущался при ней, сердце стучало так сильно, что его биение отзывалось в каждой клеточке тела Филиппе, затмевая все другие ощущения: он как будто готовился сделать только еще первый шаг, а от него ждали таких результатов, как от мастера спорта. Он не переставал удивляться ей: неужели раньше, пятнадцать лет назад он не замечал, что она становилась более, чем просто женственной, когда начинала соблазнять его? Или он так воспринимал ее подростковую распущенность в смеси с беспечностью? Как бы то ни было, это пугало его больше всего.
Грациозно сбрасывая с себя одежду, она лишь на мгновение остановилась, выронив из кармана брюк маленькую бутылочку с лекарством. Убрав ее назад, Эстелла улыбнулась и провела рукой по коротким воздушным волосам, в полумраке сверкнув потеплевшими до чистого карего цвета глазами, в которых трепетал дикий цветок желания. Она пугала и смущала его одной улыбкой без слов. Аромат весны усилился, веявший от ее разогретой кожи. Эстела страстно скользнула рукой по его груди, ладонью приятно ощущая гладкость и тепло кожи - к пряжке на ремне брюк… Но верил ли он, что был таким желанным, каким она видела его?.. В оковах своего неведения, ее загадочности…
Но вдруг зазвонил телефон. К этому времени Филиппе уже собирался произнести механически зазубренную им фразу, приготовленную им за пятнадцать лет: «Я тебя люблю», - так и не произнесенную им – ни во время встреч с нею, ни даже во время прощания, ни при одноразовых встречах со своими девицами…
Он с облегчением вырвался из плена ее рук.
- Инспектор Риос! – в трубке, как грохот сползавшей снежной лавины где-то невообразимо далеко на севере, как при увеличенной громкости шелест распускавшихся цветов апельсинового дерева в самую жару, - раздался встревоженный голос Фернанды Месас.
Эстелла, не успевшая опередить Филиппе и схватить трубку – в своей обычной манере не позволять тем, кто с ней, иметь от нее тайны, - теперь она по-кошачьи сидела на постели, подогнув под себя ноги и опершись вытянутыми руками, и с удивлением смотрела, как изменялось лицо Филиппе с каждой секундой после того, как он поднес трубку к уху: он перестал замечать весь мир, в какое отрешение он не погружался даже в минуты близости с ней…
- Инспектор, ко мне домой кто-то стучится… Я бою… Я думаю, что это – он… А вдруг он станет ломать дверь? На окнах теперь решетки, но они могут не выдержать…
Филиппе вдруг ощутил себя на ее месте: страх, какой гордость мешала показать, но ответственность за ребенка все равно заставляла мать обращаться за помощью…
- Я сейчас приеду…
Лишь положив трубку и начав одеваться, Филиппе вспомнил об Эстелле.
- Кто она? Ты к ней?
Он чувствовал себя виноватым, но не мог даже извиниться, не видя себе оправдания. Почему бы ему не сказать ей просто – что он должен выполнить служебную обязанность? Но Филиппе так и не сказал Эстелле ни слова и, не глядя на нее, все-таки ушел.
Без любви…
- Как провинившийся пес жмется к хозяйке, чтобы поскорее наказала, а потом приласкала! – выкрикнула Эстелла ему в след.
Он не понял, о чем она: он был на той стадии своего увлечения, когда оно еще кажется страстью, после окончания стадии миража под названием «забота». При чем здесь покорный пес?..
Он вел свою красную «хёндей сонату» быстро – и в свете фар дорога стремительно раскрывалась перед ним. Но он не замечал ничего.
На его стук в дверь раздался испуганный голос Фернанды:
- Кто это?
Лишь услышав его ответ, молодая женщина открыла. Она куталась в велюровый халат, накинув на плечи шаль – подарок мужа, привезенный им из Мадрида, где такие вещи могли быть востребованы. Но здесь, на юге Испании, ночь стояла жаркой и душной до тошноты. А Фернанда вся дрожала. Она сказала, что ее знобило. Ее ребенок тихо спал, а она места себе не находила:
- Он был за дверью – он ломился в мой дом! Если бы не решетки, он ворвался бы… - Фернанда села в уголок дивана, опустив голову.
Растрепанные волосы падали на ее лицо. Она перебирала дрожащими пальцами кисти на своей шали. Она не казалась завоевательницей. Но Филиппе все равно не мог на нее смотреть, боясь той энергии, которую она излучала, боясь сгореть в огне ее чар, которые явно не подчинялись ее воле. Он украдкой взглянул на себя в зеркало. Одним движением руки пригладил торчащие пряди жестких волос. Он себе не нравился - как в подростковом возрасте, когда подростки только еще начинают осознавать, как выглядят и, сравнивая свой облик с обликом общепризнанных красавцев-кумиров, делают выводы не в свою пользу; так бывает не зависимо от того, красив подросток или не очень. А он был красив – со своим загаром, некоторой округлостью лица, чувственностью губ, пронзительной темнотой умных, хоть и несколько нервных глаз…
Он ругал себя за то, что не сумел-таки убедить Фернанду, что ее нужно охранять. Правда, он представлял недовольство начальства: нужно выделять людей, отрывать от обычной работы… Впрочем, если бы ее охраняли в эту ночь, то он не был бы сейчас с ней. Но это все же не казалось ему отрадным в эти минуты, ведь он, будучи рядом, не мог быть ближе хотя бы на два шага, чтобы утолить свою страсть, погасить на время горевший в нем огонь – порожденье ее необычного пламени…
Напряженное молчание – будто воздух был пронизан множеством невидимых струн, ударяясь о которые, Филиппе чувствовал себя запертым в клетку ее неприступности. А она – молчала, уже не боясь показаться слабой, устало опустив голову.
Ария 8. Откровение
Утром Фернанда приняла решение, расстроившее план Филиппе насчет нее: ему было не суждено ни самому ее охранять по ночам, ни даже поставить охранника в ее доме.
Не надеясь, как и прежде, на защиту полиции, Фернанда с дочкой уехала к своей тете в поселок Эль Виньедос, что в той же провинции, на берегу моря. Сеньор Густаво Грасиас очень хотел ей предложить свой кров, но ему пришлось ограничить свою помощь предоставлением приюта ее хомячку…
Филиппе, вернувшись утром домой, уставший и злой, застал там спящую как ни в чем не бывало Эстеллу. Он вспомнил, что она оставалась, когда он уходил. Проснувшись, она и увидела, как вчера выразилась, побитого пса – пса, которого бросила хозяйка. Однако, Эстелла то ли этого не заметила, то ли притворилась, но ничем не выдала, что еще помнила ночную сцену – как их объятья разорвал наглый голос телефона, после чего Филиппе так круто бросил ее, едва они дошли до постели…
Возле подушки, на тумбочке, стояли импортные духи «Volare» - бутылочка полусферической формы, чуть вытянутая кверху. Сиреневая. Нелюбимый цвет – цвет растерянности, запах растерянности… Интересно, лишь его одного она толкала в омут этого липкого чувства или еще кого-то – кто чувствовал этот аромат, кто видел ее смелый взгляд, замечал дерзость ее манер? Слово «Volare» Филиппе перевел для себя как «растерянность»…
Из-за бессонной ночи, которую Риос провел как сторожевой пес, с единственной разницей – в том, что его не привязывали на цепь, а впустили в дом, - Филиппе едва не засыпал на ходу. Ему бы сейчас свернуться в конвертик, подшитый к одному из томов этого дела, - и поспать…. А ему еще нужно было идти на службу.
- Отоспись. За один прогул тебя не уволят, ведь ты редкий специалист.
Это был совет беспечной девчонки. Или она, наоборот, правильно распределила приоритеты: сначала – здоровье, потом – работа? Филиппе подумал, что она иронизировала, называя его так. Наконец-то хоть как-то стала проявлять обиду. Впрочем, он не был уверен в этом. Он чувствовал себя последним мерзавцем из-за того, что обидел ее, но все равно пришел бы к Фернанде, если бы ей угрожала опасность, - прибежал бы, как верная псина.
Он думал о том, что Фернанда – ангел, а сам ощущал жгучую порочную страсть. Он смотрел на неженственную, порой явно грубоватую Эстеллу, в красно-синих крикливых футболке и шортах, впитывавшую в себя утреннюю порцию заряда от занятия аэробикой, - и чувствовал смущение. Она вспотела от жары при температуре +35 градусов, аромат теплого весеннего цветения со свежим дуновеньем ветра стал ощущаться сильнее, будто он подошел к саду – белому, дымному... У Филиппе не было гантелей – и она стала поднимать за ножки стулья. Глядя на нее, Филиппе ощущал прохладное дуновение юности. Он невольно скользнул взглядом по вздувавшимся на ее плечах мышцам… И смущенно отвел глаза: так непривычно было, что объемные мышцы у женщины, что смотреть на их обнажение ему показалось непристойным. И как он раньше не замечал, как она натренирована? Был так стеснен ее вниманием к себе?
Побрившись и приняв душ, Филиппе выпил чашку горького кофе и достал валявшуюся больше года в ящике его письменного стола пачку сигарет – даже не раскрытую. В то время он как раз бросил курить и проверял свою силу воли: соблазнится ли на эти сигареты? А если быть честным, то он чисто из мальчишеского любопытства хотел провести над собой эксперимент. Тогда это сработало. Но сейчас ему было все равно. Брошенный пес… Он курил сигарету за сигаретой в течение всего рабочего дня. С непривычки он задыхался густым дымом – в жуткой жаре. И ему тогда казалось, что он – в аду. За завесой дыма, вялый, с тошнотой и головной болью, с влажной от пота кожей, он мог бы найти решение, чего не случилось и на ясную голову?
Расследование не продвинулось ни на шаг, но Филипепе не хотел уходить из кабинета и поздно вечером, оставшись там с Хулио, и бессмысленно измерял шагами расстояние от дверей до окна, которое было под покровом жалюзи.
Внезапно в кабинет ворвалась Эстелла, сияющая, энергичная, со сливовым светом в волосах с будоражащими и стесняющими взглядом и ароматом… С фамильярным «привет» она прошла мимо удивленного ее дерзким вторжением Маньянаса к растерявшемуся и оробевшему Филиппе Риосу. Она ему сообщила, как приятеля не слабо хлопнув по плечу натренированной физкультурой рукой, что устроилась на работу – начальником производственно-технического отдела с перспективой повышения до должности заместителя директора этой строительной фирмы (единственной такой в Калуросо), ведь, имея и без того высокую квалификацию, для поселка была редким специалистом.
- Я перенесла свои вещи из гостиницы к тебе… Ты ведь не против? – спросив это, она не дала ему возможности ответить, заставляя Филиппе оставить наконец работу и уйти отдыхать, ведь он с ног валился от усталости. Эстелла это угадала.
Они в молчании подошли к объятому мраком дому. Душный, жаркий воздух добавлял усталости и сонливости…
- Только не надейся, что я буду тебе готовить ужин и так далее. Я позвонила в кафе, чтобы принесли кое-что нам поесть, - Эстелла сама отперла дверь ключом, который ей оставил Филиппе, когда утром уходил, а она еще занималась аэробикой. Но, Боже правый, он не думал, что она захочет обосноваться у него! Он вошел за ней, словно не в свою квартиру, чувствуя себя гостем.
Самые противоречивые чувства заставляли лихорадочно биться его сердце, голова горела и была готова вот-вот расколоться, мысли путались. После бессонной ночи, от сигаретного дыма, черного кофе и газированного лимонада он чувствовал такую слабость, что казался себе бесплотным, лишь неприкаянной тенью. Эстелла подшучивала над ним, когда он едва не заснул в тарелке с ужином:
- Лучше бы прогулял – хотя бы выспался до ночи. А то на что ты будешь способен? - она шепнула ему на ухо, ароматом нервозности чуть отогнав сонливость.
Едва его голова коснулась подушки, как он тут же заснул. Филиппе проснулся среди ночи и, захотев пить, отправился на кухню наполнить графин водой. Он нашел Эстеллу сидевшей на ковре, на полу в гостиной. Филиппе знал ее достаточно давно, но она оставалась для него загадкой: зачем ей было сидеть ночью на полу?
Он чувствовал себя напряженно – возможно, потому, что привык жить один – и не мог расслабиться в чьем-либо присутствии? Или она его пугала? А может, он боялся, что снова мог ее обидеть? Впрочем, сказал он себе, она слишком сильна, чтобы можно было как-то уязвить ее: вот, например, случай утром, когда она доказала, что вовсе не злилась на него…
Эстелла молча пригласила его присесть на ковер рядом с собой. Филиппе подчинился, боясь… показаться невежливым, глупым, робким?.. Что за мальчишество…
- Сегодня праздник миндального пирога. Помнишь, как мы отмечали его в детстве?... Ты меня когда-нибудь любил? – спросила она вдруг.
Он хотел было сказать «да», но промолчал: он не хотел перед ней юлить, ведь фразу «я тебя люблю» начал повторять с подросткового возраста, где-то услышав, мечтая сказать это ей, чтобы доказать свою состоятельность как взрослого мужчины, способного на высокие чувства, то есть аморы.
Однако он и через пятнадцать лет после разлуки с нею не стал себя чувствовать так. Филиппе считал себя неспособным любить, ведь, если бы он мог влюбляться, то ему не было бы так тяжело в общении с женщинами! И какой тупица придумал фразу «две половинки» - два разных пола? Ведь он себя не чувствовал никогда и не чувствует чьей-то половинкой. Или таковая ему еще не встретилась? А может, он не знал, что ему нужно?
- Я так и знала, - сказала Эстелла и вдруг засмеялась.
На ней были шорты и футболка. Он уже отвык видеть женщин в такой одежде. Они около часа сидели, без эмоций,рассказывая о своей жизни после того, как расстались.
- Мадрид – вот это город, - говорила Эстелла. – Там все просто – в смысле, что произойти может в два счета все, что угодно, а потом сложно будет исправлять ошибки, верить в кого-то, чего-то для себя добиться в жизни. У меня все сложилось хорошо: я получила профессию, о которой мечтала, нашла хорошую работу по этому профилю, подружилась с хорошими людьми. Родители до сих пор здравствуют. Но я вдруг решила сделать что-то значимое, чтобы переломить тот скучнейший уклад. Ты же понимаешь, что это не для меня? Мне нравятся крутые склоны, а не ровненькие дорожки, и совершать поступки, которые другим женщинам и многим мужчинам показались бы безрассудством, хотя это не мужланство: этого бы могли захотеть многие люди, если бы оттолкнулись от привитых им родителями норм…
Они долго смотрели в не занавешенное окно – на звездное небо, выключив электрическую лампу. Потом Эстелла сказала с необычной певучестью в голосе – без привычной резкости:
- Мне это с детства внушали: что я не обычная девчонка, - когда заметили мою склонность к подвижным играм с мальчишками. Меня коротко стригли – чтобы волосами не зацепилась за что-нибудь. Меня одевали в темных тонов мальчишеские рубашки и шорты, чтобы не было видно грязи, – ведь я носилась как дикая коза, ползала по земле, как ящерица, или, разыгрывая из себя грабителя, перелезала через заборы с мальчишками… К тому же родители думали, что, выращивая меня как мальчишку, - воспитывают меня в соответствии с моими индивидуальными особенностями… Добрые и педагогически грамотные родители… - Она словно смеялась над собой – нежно воспевала свою проблему. - Но ведь большинству здоровых детей нужны подвижные игры – это я узнала гораздо позднее, когда стала жить в Мадриде – более цивилизованном месте Испании, чем эта дыра. Но девочек продолжают учить ходить чинно, напяливают на них батистовые розовости, рюши и бантики – как идентификаторы их чистоплотности: запачкано или порвано платье – значит, вела себя неподобающим образом. Вот и растут такие клуши – в стерильной одежде, со стерильностью в мозгах – ничего лишнего, ничего нового, ничего выдающегося. Цвет волос, макияж, фасоны и расцветка тряпок, - этим лишь различаются женщины. Своего, индивидуального у них нет ничего: что-то – от природы, что-то – от производителей косметики и одежды. Они – слабачки и гордятся этим: ничего, что ими помыкают мужья, - главное, что этим идиоткам меньше раздумий и ответственности!.. Мне просто не когда было думать о тряпках. Я совершенствовалась – училась, работала, преуспевала в карьере, встречалась с мужчинами, не считая их смыслом жизни, а лишь приставкой к ней. А одежду я выбирала и выбираю так: мне она нравится и в ней удобно. Модно ли, оригинально ли, от дорогих ли кутюрье… Мне, по правде, плевать, как и в детстве. Да, обычной девчонкой я вряд ли стала бы…
А мальчишки? Они же всегда смотрели на девочку – и видели мальчика, с кем играли. А мне в подростковом возрасте уже хотелось романтики… Ты тоже видел и сейчас видишь во мне парня для дружбы? В жизни почти все – обман, плотно завуалированный, так что белое на самом деле – или черное или серое. Ничто просто не бывает – ты и сам это знаешь, ведь работаешь в полиции… Вот что у меня к тебе? Желание развлечься? Возможно. Но ведь счастье – наивысшая степень развлечения, не так ли? И откуда тебе знать, в какой степени это мое стремление к развлечению с тобой? – Эстелла вдруг посмотрела на Филиппе – в первый раз за целый час, в течение которого они сидели в потемках на полу, глядя в окно, в котором могли видеть только небо, ведь они сидели слишком низко… Беспомощность ощущается сильнее, если цель кажется отдаленнее…
Филиппе стало и неловко, и тревожно, и … Он не мог объяснить себе эту терпкость ощущений. Он хотел от нее сбежать, боясь непонятности в своей душе. Ведь в чем сила характера мужчин? В том, что они привыкли быть уверены в себе. То есть совершенно сильные, стойкие, успешные в своих сферах, они могут быть слабыми и беспомощными – в сферах чужих. Они боятся показаться слабыми из-за устойчивых стереотипов, которые регламентируют поведение мужчин, поэтому тщательно скрывают свои слабости, избегая попадания в ситуации, где бы чувствовали себя неловко. И это вовсе не означает, что это показывает их как слабых вообще. Например, породистый конь, побеждающий на скачках по ровным дорогам, может переломать себе ноги, если поехать на нем в горы. Но из-за такой возможности никто не станет считать эту лошадь менее прекрасной. Просто их надо беречь в некоторых случаях…
О женской слабости и так уже слишком много сказано, так что не стоит повторяться. Лишь одно напомним – что не все женщины не испытывают неловкость, когда кто-то замечает их слабость.
Филиппе совсем не хотел к ней прикасаться – его, словно они были одинаковыми полюсами магнитов, что-то отталкивало от нее. И он вспомнил, что так ведь было всегда в их отношениях. Он приписывал это робости, смущению в близком присутствии девушки…
- А ты? И у тебя отношения с женщинами не клеятся? – вдруг произнесла Эстелла, словно цыганка, читавшая мысли.
И Филиппе вздрогнул, поняв еще одну причину своей робости перед ней: она всегда могла догадываться о его мыслях. И это она использовала в своих целях, хотя и не была особо каверзной… Впрочем, то, что он и сам не мог в себе понять, и ее чутью было недоступно: она не могла сделать так, чтобы ему было комфортно – с ней или без нее...
- Если бы у тебя с детства был перед глазами образец отношений твоих родителей, ты бы знал, как мужчины ведут себя с женщинами. Не смущайся: здесь нет твоей вины – что ты не знаешь женщин. При желании они легко могут тобой помыкать. Но мне этого не надо: у меня и так сложился образ крутого парня, так что (хотя бы по той причине, что крутые всегда делают неожиданные выпады) рядом с тобой, умным, сильным и смелым, мне хочется побыть в роли нежной и хрупком, - Эстелла потянулась к нему с терпким Volare и совсем не н