ОБЩЕЛИТ.COM - ПРОЗА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, критика, литературоведение. Проза.
Поиск по сайту прозы: 
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте прозы
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль

 

Анонсы
    StihoPhone.ru



Александр Посохов "Всемогущий из СССР" (повесть)

Автор:
Автор оригинала:
Александр ПОСОХОВ
Александр Посохов


Всемогущий из СССР
(повесть)


Середина шестидесятых.
Поздняя осень, пасмурно, дождь. Строительство нового жилого района на окраине Свердловска. Рядом с возводимыми домами передвижные вагончики строителей. На одном из них трафаретные надписи: «Уралэлектромонтаж», «Бригадир Николай Загвозкин» и номер телефона.
В вагончике человек десять рабочих. Четверо из них сидят за столом и доигрывают в домино. Бригадир Загвозкин - сутулый, невысокого роста мужчина лет тридцати пяти, с хитроватой, но доброй улыбкой, которая почти всегда присутствует на его простоватом с виду лице. Однако, посмотришь на него и безошибочно определяешь, что перед тобой надёжный, матёрый и ответственный профессионал, главный человек в бригаде, который тем не менее в любой момент на равных готов от души посмеяться и пошутить над кем-нибудь из окружающих. В углу на куче проводов, подложив рукавицы под голову, лежит Дух - парень лет двадцати, светловолосый, худой, но не истощённый, а просто какой-то от природы хилый и слабый на вид. Чуть в стороне у входа ещё один парень - Александр Панкратов, смуглый, широкоплечий, лицо волевое, подстрижен коротко, который задумчиво сидит на перевёрнутом ведре, прислонившись к стене и покручивая в руках кепку.
- Ладно, обед кончился, пошли работать, - командует Загвозкин.
- Ну, дай ещё немного подрыхнуть, бугор, - зевая и потягиваясь, говорит Дух.
- Вставай, Дух, вставай, - требует бригадир. - Ты и так всю смену ничего не делаешь.
- Ну, не все ж такие мордовороты, как ты, - оправдывается Дух.
- Только и знаешь стонать да нукать, - говорит Загвозкин. - Как водку жрать, так ты здоров, а как работать или в армию идти, так у тебя сил нет.
- Ну, чё ты мне всё про эту армию талдычишь, - вставая, говорит Дух. - Не сил у меня нету, а веса, понял. Пока отсрочка, но всё равно, сказали, заберут.
- Совести у тебя нет, - говорит Загвозкин. - Ты, наверно, сам себе и кликуху такую придумал, чтобы не работать. Дух он и есть дух, чего с него спросишь.
- Да причём здесь это, - продолжает оправдываться Дух. - Говорю тебе, здоровья у меня нету, устаю быстро.
- А практикант вон не устаёт, - кивает в сторону Панкратова бригадир. - Пашет как надо. Хотя мог бы и сачкануть втихаря, я ж ему не начальник. А ты вроде как форменный рабочий уже и ничего не можешь. Кабель протащить не можешь, дюбель забить не можешь, кувалду поднять не можешь. Правда, пацана этого с кувалдой я тоже ещё не видел. Тоже, поди, силёнок маловато.
- Ты это серьёзно? - уже на выходе из вагончика спрашивает Панкратов.
- Да ладно, не заводись, - обращается к Панкратову Загвозкин. - Пошутил я. Чтобы Духа пристыдить. Правда, толку от этого никакого.
- А то попробуем, - предлагает Панкратов. - Ты ж и меня задел зачем-то.
- Чего попробуем?
- Насчет силёнок.
- Например? - изображая заинтересованность, спрашивает Загвозкин.
- Ну, ты же говоришь, с кувалдой меня не видел. Давай тогда, посмотрим, кто больше дырок сделает.
- Во, даёт! - криво усмехаясь, восклицает Дух. - Совсем оборзел салага.
- За салагу ответишь, - обещает Духу Панкратов.
- Да не тронь ты его, - вмешивается Загвозкин. - И вообще никого больше не трогай. А то тут тебя бояться уже все.
- А чего меня бояться-то, - недоумевает Панкратов. - Людей я не трогаю.
- А ты сам-то человек? - спрашивает Дух.
- Человек, а ты гнида, - говорит Панкратов. – Таких как ты давить надо. И чем больше, тем лучше.
- Опять сцепились, - вмешивается Загвозкин. - Пойдём лучше дыры бить.
- Так мы будем соревноваться или нет? - спрашивает Панкратов.
- Будем, конечно, если ты такой настырный. А с какого ты года, между прочим? - спрашивает бригадир.
- С пятидесятого, - отвечает Панкратов.
- У-у, так тебя же ещё на тяжёлую работу ставить нельзя, - качает головою Загвозкин. - Но, извини, ты сам напросился. Давай так. Ты ведь до четырёх работаешь. И в субботу ты не работаешь. Вот до четырёх кто больше дыр сделает, тот и победил. Если победишь, в понедельник можешь не выходить, отдыхай. Чуть чего, мастеру своему из училища скажешь, я разрешил.
- Всё, договорились, - соглашается Панкратов. - Кого на крюк дашь?
- А вот с Духом и иди, - решает Загвозкин. - Больше меня всё равно не сделаешь. Зато его погоняешь, если получится.
- Да куда он денется, - говорит Панкратов.

Квартира в строящемся доме. Две стремянки. Стоя на одной из них, Дух держит длинный металлический крюк острым концом зубила к поверхности потолка. Напротив, на другой стремянке, как бы оседлав её, стоит Панкратов. В руках у него увесистая кувалда. Видно, что он изготовился к удару. Отверстия в межэтажных перекрытиях необходимы, чтобы провести скрытую электропроводку. Для того, кто с кувалдой, работа очень тяжелая, требующая большой физической силы и выносливости. Замах кувалдой делается из-под ног, снизу вверх, при резком разгибании спины. С одного удара панель пробивается редко – для этого надо правильно выставить крюк, прямо под внутренней полостью в панели, очень сильно ударить и попасть точно в зубило. Промахи, как правило, приводят к повреждению деревянной ручки кувалды, потому что часто именно ручка попадает в зубило. На потолке в каждом отдельном помещении пробивается как минимум два отверстия, у стены для ввода провода и где-то посредине для светильника.
Панкратов бьёт кувалдой по крюку, ещё бьёт… Закончив в этой квартире, Панкратов и Дух перетаскивают стремянки, крюк, кувалду в другую квартиру. И снова замахи, удары… Затем на другой этаж… Видно, что Дух устал, передвигается и залазит на стремянку медленно, крюк в руках у него вихляется, зубило перед ударом в одном положении он не фиксирует.
- Держи ровнее! - требует Панкратов.
- Руки устали, - жалуется Дух. - Давай перекурим.
- А я сказал, держи!
Панкратов бьёт и промахивается. Перед самым ударом Дух чуть качнул крюк в сторону. Панкратов попадает по зубилу не металлической болванкой кувалды, а деревянной ручкой.
- Ещё пару раз так смажешь, - говорит Дух. - И молоточек накроется.
Панкратов продолжает наносить удары… Следующий этаж… Другая квартира… В очередной раз крюк в руках у Духа перед ударом сильно качнулся. И ручка кувалды после удара расщепилась так, что металлическая болванка просто отвалилась.
- Хана! - с облегчением восклицает Дух.
- Иди за другой, - приказывает Панкратов.
Но Дух не реагирует.
- Глухой что ли?
- Ну, чё упираться-то, - возражает Дух. - Посмотри на часы, пятнадцать минут осталось.
- Я говорю, беги за кувалдой!
- А я говорю, пора сматываться, - успевает вымолвить Дух.
После этих слов Панкратов пинает стремянку, на которой сидит Дух. Дух валится вместе с лестницей на пол. Панкратов спрыгивает со своей стремянки и заносит ногу над головой лежащего на полу Духа.
- А я раздавлю тебя!
В этот момент с нижнего этажа раздаётся голос Загвозкина.
- Ну, где вы там, орлы?
- Мы здесь, здесь! - громко вопит Дух.
Панкратов оставляет Духа в покое и выходит навстречу Загвозкину.
- Почему раньше?
- Ладно, хватит, - говорит бригадир. - Я и так сорок штук надолбал, руки отваливаются. Сегодня все пораньше смену заканчиваем.
- А я сорок две.
- Не свисти, не верю.
- Тогда сам считай, - предлагает Панкратов.
Загвозкин проходит в квартиру и спрашивает:
- А Дух-то куда делся?
- В другой комнате отдыхает.
Загвозкин заглядывает за стенку и подходит к лежащему на полу Духу. При этом руки у Духа сложены на груди, как у покойника.
- Сдох что ли? – спрашивает Загвозкин.
- Живой пока, - вставая, отвечает Дух. - Но если б не ты, не знаю.
- Что попало?
- Да он же в натуре бешеный какой-то, на глазах звереет, - жалуется Дух.
- А с тобою по-другому нельзя, - говорит Загвозкин. - Ты ж лодырь, каких свет не видел. И слова на тебя не действуют. Правда что ли, сорок две дырки пробили?
- А хрен его знает, я не считал, - изображая равнодушие, отвечает Дух. - Мне это надо?
- Ладно, сам посмотрю, - говорит Загвозкин. - Пошли отсюда.

Тот же строительный вагончик. Вся бригада уже в сборе после рабочей смены. Закончили смену раньше, как распорядился бригадир. Входит Загвозкин, за ним Панкратов и Дух.
- Да, пацан, - говорит Загвозкин Панкратову, входя в бригадный вагончик. - Хребет у тебя крепкий. В понедельник можешь не выходить, отдыхай, как договорились.
- Он что, один пахал? - возмущается Дух.
- С тобой, Дух, с тобой, - уточняет бригадир. - Ты тоже молодец, поэтому сгоняй-ка за горючим. Какой-то пэтэушник, малолетка, самого Загвозкина уделал. Такой случай обмыть надо. Да и пятница сегодня. Вот тебе червонец, возьми пару пузырей.

Вся бригада в вагончике. Все сидят за столом. У кого в руках металлическая кружка, у кого стеклянная банка. На столе хлеб, колбаса, лук, консервы.
Загвозкин держит бутылку водки и обращается к Панкратову:
- Будешь?
- Немного можно, - отвечает Панкратов.
Загвозкин подставляет Панкратову гранёный стакан и наливает половину.
- Единственный стакан у нас, так сказать, для победителя, - объясняет Загвозкин и спрашивает у всей компании. - У всех налито? Тогда давайте за Панкратова Александра, не знаю как тебя по батюшке?
- Николаевича, - заканчивает предложение бригадира Панкратов. - Отца, как тебя звали.
- А почему звали?
- Умер давно.
- Болел что ли?
- Да, вроде того, - уклончиво отвечает Панкратов.
- Ну, ладно. Не хочешь говорить, не надо. Короче, за Панкрата! - снова предлагает Загвозкин и снова спрашивает. - Так что ли тебя называют, я слышал?
- Так, - отвечает Панкратов. - Но дело не в этом. Никола наверняка не старался или наврал, что у него всего столько дырок. Выпейте лучше просто за меня.
- А как я мог соврать, - возразил Загвозкин. - Я ведь раньше тебя свой результат объявил.
- Во, борзый нашёлся, - перебил бригадира Дух. - Просто так пить за него предлагает. А с фига ли?
- А у меня сегодня день рождения.
- Ну, ты даёшь! - удивляется Загвозкин. - Подарок, значит, себе сделал. Ладно, тогда вначале пьём за твои шестнадцать лет, так вроде получается, а потом уже за твою победу. Работяга из тебя классный получится.

Начало шестидесятых.
Панкратову лет двенадцать. Живёт он с матерью в двухэтажном деревянном доме довоенной постройки, почти в центре города, но, несмотря на это, всё равно вблизи какого-то завода с постоянно дымящими трубами. В доме два подъезда. Квартира Панкратовых - две небольшие комнаты на первом этаже. В одной из комнат на стене висит семиструнная гитара с атласным бантом на грифе. Панкратов держит голубей. У него своя небольшая голубятня на крыше сарая, которую он соорудил сам, как смог, год назад, поддавшись очень распространённому тогда увлечению. Сараев много, они стоят сразу за домом. Лето. Панкратов на крыше, возле голубятни, загоревший, в одной майке и потёртых тренировочных штанах, на ногах сандалии-плетёнки, на голове простенькая тюбетейка без узоров, берёт в руки одного чёрного птенца из гнезда и, называя его Цыганком, садит себе на плечо. Нажевав зерна, подкармливает голубёнка прямо изо рта. Птенец жадно и смело толкает клюв в рот хозяину за очередной порцией.

Тёплый осенний день. Панкратов в школьной форме залазит по приставной лестнице на крышу сарая, шугает всю стаю голубей и наблюдает за их полётом. Через какое-то время вся стая дружно опускаются на захват голубятни. Но один большой чёрный голубь, благодаря широким крыльям и хвосту кажущийся в полёте явно крупнее других птиц, отделяется от стаи, подлетает к Панкратову и, как бы здороваясь с ним, садится ему на плечо - это Цыганок. Все соседи по дому знали о Циганке и часто с умилением наблюдали за таким поведением маленького хозяина голубятни и его пернатого друга. Знали они также, что мать-голубку Циганка поймал ястреб, и что мальчишка сам терпеливо выкормил птенца, узнав от кого-то, как надо кормить голубят, если погибли взрослые птицы.

Демонстрация в центре города в честь праздника Великого Октября. Колонны школьных коллективов направляются к памятнику Ленина и высокой монументальной трибуне. В одной из колонн идут Панкратов и Таня. Таня - красивая худенькая девочка с тёмно-русыми вьющимися волосами, выпадающими из-под плотной вязаной шапочки. На улице холодно, одеты все уже почти по-зимнему. Перед самой трибуной Панкратов расстегнув тёплую куртку, достаёт Цыганка и бережно передаёт его Тане, правильно вкладывая лапки голубя в Танины руки, между пальцев.
- Держи пока, а когда крикнут ура, бросай его вверх, - говорит он Тане.
С трибуны громко раздаётся «Да здравствуют пионеры и школьники! Ура, товарищи!». И Таня под общее ликование одноклассников выпускает Цыганка из рук. Голубь, хлопая крыльями, устремляется в небо над людским потоком.
- А он точно вернётся? - спрашивает Таня.
- Конечно, - уверенно отвечает Панкратов. - Я его уже и дальше бросал.
- А когда он домой прилетит?
- Через полчаса, может, раньше. А был бы почтовый, минут за десять долетел.

Зимний вечер. Морозно. Панкратов стоит перед музыкальной школой, постукивая носками ботинок о крыльцо. Открывается дверь и на пороге появляется Таня. В одной руке у неё большая папка с нотными тетрадями, в другой скрипка в коричневом футляре.
- Пошли скорее, чтобы скрипка не замёрзла, - говорит Таня.
- Подожди, дай завяжу, а то ты вперёд замёрзнешь, - останавливает Таню Панкратов и заботливо завязывает у неё под подбородком верёвочки от белой меховой шапки.
Затем он берёт у Тани скрипку, и они вместе, веселясь, то идут, то бегут по одной из центральных улиц города под ярко-желтыми фонарями.

Панкратов один дома.
Стук в дверь, и сразу без приглашения входит женщина, пожилая соседка по подъезду, заглядывает на кухню и спрашивает:
- А где мать?
- Папку встречать уехала.
- Из тюрьмы что ли? - Панкратов в ответ утвердительно кивает головой. - Ну, теперь начнётся у вас, как бы он чего страшного не наделал. Такие, как твой папаша, на свободе жить не умеют. Ты, Санька, только пример с него не бери, - советует соседка и уходит.

В квартиру с мороза заходят мать и отец Панкратова. Мать Панкратова - женщина по возрасту ближе годам к сорока, густые тёмные волосы, умный, глубокий, усталый и доброжелательный взгляд, на щеках ямочки, когда улыбается. Панкратов удивлённо смотрит на то, во что одет отец - серая телогрейка, серая шапка, серые штаны и серые кирзовые сапоги, весь в сером. Отец, на вид заметно старше матери Панкратова, крепкого телосложения мужчина, молча поднимает Панкратова на руки и прижимает к себе. В момент, когда отец обнял его, Панкратов с незнакомым до этого неприятным ощущением почувствовал щетину на небритом отцовском лице и разглядел ещё у отца наколку на безымянном пальце левой руки - перстень с трефовым крестом.

Возле сарая в кругу каких-то мужиков, пошатываясь, стоит пьяный отец Панкратова.
- Сейчас я вам его достану, - говорит он мужикам, подставляет лестницу к крыше сарая и кое-как пролазит в голубятню сына. Спускается он уже с Цыганком в руках, на показ расправляет голубю хвост, крылья. - Ну, где вы ещё такого найдёте, чистокровная бабочка. Ящик столичной и он ваш. Берите, пока по-человечески предлагаю.
- А почему голубятня без замка, одна защёлка, так и стоит всегда что ли? - удивляется один из мужиков.
- А зачем её закрывать, - с ухмылкой отвечает отец Панкратова. - Мне сами несут, а не крадут у меня. И ты, если скажу, принесёшь сюда всех своих птичек. И водки поставишь, сколько скажу.
Мужики в нерешительности о чём-то шушукаются между собой, догадавшись уже, как видно, кто предлагает им купить хорошего породистого голубя и с кем они связались.
В это время, вернувшись из школы, с полевой сумкой через плечо вместо портфеля, к сараю подбегает Панкратов.
- Отдай, это же мой голубь, - испуганно просит он отца.
- Да ты кто такой, чтобы мне указывать! - возмущается отец, и взгляд его и без того почти всегда угрожающе-колючий, становится откровенно свирепым. - Здесь всё моё!
- Ну, пожалуйста, папа, ему же больно.
Панкратов виснет на руках у отца и пытается освободить Цыганка.
- Пойдём мы, - говорит кто-то из мужиков в явном смятении от происходящего.
- Да на, забирай своё сокровище! - кричит пьяный отец и в ярости на глазах сына с силой бросает Цыганка на снег. Голова птицы при этом остаётся у отца в сжатой ладони.
Панкратов замирает на мгновение, не понимая, что произошло, и затем бросается к ещё трепещущему тельцу голубя…
Мужики быстро и молча уходят.

Утром протрезвевший отец подходит к Панкратову, обнимает сына и просит прощения:
- Пьяный я был, ничего не помню. Сам не знаю, как такую подлость сотворил. Чужих ребятишек никогда не трогал, а тут своего обидел. Всё водка эта проклятая. Ну, прости ты меня! Если хочешь, у тебя лучшие голуби в городе будут, даром. А хочешь, я научу тебя драться, - после некоторой паузы продолжает отец, поглаживая сына по голове. - Как надо. Пока я жив, ни один фраер к тебе пальцем не прикоснётся. А потом сам себя защищай. Но бойся, в драке близко к себе никого не подпускай и бей первым, ногами бей, ноги сильнее, а сойдёшься вплотную, про зубы не забывай. Никого не жалей и себя жалеть не проси. Настоящих людей мало, всё гниды кругом, которых давить надо. А хочешь, я ещё на гитаре тебя научу играть, и в карты, в жизни всё пригодиться может.
Панкратов по-детски плаксиво, вытирая глаза кулаком, всхлипывает и говорит:
- Такого, как Цыганок, больше не будет. Три дня всего прошло, как тебя мамка привезла, а ты вон уже чего наделал. Никогда тебе этого не прощу.
Видно, что отец очень переживает, искренне раскаивается, но не знает, как ещё утешить сына, и говорит:
- Ну, всё. Кончай ныть, успокойся. Чтоб я твоих слёз больше никогда не видел. - После этих слов в голосе отца послышались уже нотки приказного осуждения. - Ты мой сын. А, значит, умный и сильный. Не забывай, чью фамилию носишь, и что она означает. Знаешь, как переводится по-русски имя Панкрат? Не знаешь. Вот посмотри когда-нибудь в словаре и соответствуй. Иначе, кто тебя уважать будет. Распустил нюни, как баба, до самого пола. Терпи давай. Не простит он, видите ли, вот напугал. Не позорься и меня не позорь. Простишь, куда ты денешься. За всё простишь, и отца и мать. Особенно мать. Попробуй, кстати, только обидеть её когда-нибудь. Всё, забыли. Иди в туалет, вытри слёзы и высморкайся, как следует.

Конец шестидесятых.
Панкратов работает на заводе. Корпус громадного цеха, внутри на рельсах идёт монтаж каких-то конструкций, напоминающих цистерны. Шум станков, механизмов, отбойных молотков, подвесных кранов. Много рабочих, все заняты своими операциями. Панкратов на руках заносит в мастерскую большой тяжелый электродвигатель и ставит его на верстак, где уже стоят такие же моторы, частично разобранные для ремонта. Мастер, пожилой мужчина в тёмно-синем халате, в очках, выговаривает Панкратову:
- Чего ты их на себе таскаешь? Ты грузчик или электрик второго разряда? Тележка зачем вон стоит?
- Не ворчи, Петрович, - говорит Панкратов. - Так для тренировки надо.
- Тоже ещё, спортсмен, - ворчит мастер. - И чем ты занимаешься, если не секрет?
- А мне некогда спортом заниматься, учиться надо.
- Вот это другое дело! - соглашается Петрович. - Выучишься, может, энергетиком или начальником цеха у нас станешь.
- А повыше нельзя? - шутит Панкратов.
- Куда ещё выше? - искренне удивляется Петрович. - Ты хотя бы мастером стань.

Та же мастерская электриков в цехе. Никто из присутствующих не работает. Один рабочий газету читает, другой булочку доедает, запивая кефиром, а мастер и ещё один рабочий за столом в шашки играют. Вдруг кто-то спрашивает:
- А где Панкрат? Что-то его давно не видно.
- Наверняка в подвале, - говорит Петрович. - Мало ему смены, так он ещё в обед железо ворочает.

Тот же цех. В одном из пролётов открытая дверь и лестница в подвальное помещение, где расположена общая раздевалка - душевые, умывальники, ряды шкафчиков для одежды. В дальнем отсеке на свободном пространстве Панкратов, стискивая зубы от напряжения, качает бицепсы, используя для этого какие-то тяжелые металлические заготовки, принесённые им в подвал давно и заранее специально для силовых упражнений.

Зима. Тихая городская улочка. В свете фонарей лениво, поблёскивая, кружат редкие снежинки. Панкратов заходит в старое, построенное когда-то пленными немцами, трёхэтажное здание вечерней школы. Урок математики. Панкратов сидит в классной комнате за последним столом и делает вид, что внимательно слушает учителя. Но сам при этом время от времени засыпает. И, чтобы голова не падала, подставляет под подбородок авторучку. Это видит сосед по столу, средних лет мужчина, который слегка толкает локтем Панкратова, чтобы тот не спал.
- Фу ты, чёрт! - зевая, жалуется Панкратов. - Ну не воспринимаю я эти синусы с косинусами. На литературе же не сплю вот или на истории.
- Да я и сам кое-как терплю, ничего не соображаю.

Панкратов дома, в той же квартирке на первом этаже, ужинает за небольшим круглым столом в комнате.
- Опять ты так поздно вернулся, посмотри, уже одиннадцать, а в шесть вставать и на завод, - сокрушается мать Панкратова, волосы у которой уже с весьма заметной проседью. - Вымотала тебя эта школа, будь она не ладна, третий год уже. Хотя и без неё нельзя, я всё понимаю. Но жалко тебя, сынок.
- Ничего, мама, потом отдохну, когда-нибудь, - успокаивает Панкратов мать. - Через месяц закончу школу и сразу в юридический поступать буду. После занятий в институте подрабатывать буду, проживём как-нибудь. Высшее образование обязательно получить надо. Иначе кто я без него.
- А почему именно в юридический? - спрашивает мать.
- Потому что там дают самые универсальные знания, какие необходимы политику и государственному деятелю, - объясняет Панкратов.
- Неужели мой сын государственным деятелем решил стать? - удивляется мать.
- А почему нет. Вперёд и вверх, как говорится. Кто-то же, умный и сильный, должен управлять государством.
- Да уж, ты со своим характером так науправляешь, что все разбегутся, - говорит мать и гладит сына по голове. - А, если серьёзно, то для этого действительно грамотным человеком надо быть, разбираться во всём.
- Правильно, - соглашается Панкратов, неспроста же я это повесил. - И он кивает на прикреплённый над дверью в другую комнату лист бумаги со словами «Два человеческих стремления - к знанию и могуществу поистине совпадают в одном и том же. Ф.Бэкон».
Поужинав, Панкратов расправляет постель и ложится спать.
- А когда ты последний раз Таню видел? - спрашивает мать через открытую дверь. - И где она учится?
- Перед Новым годом, - отвечает Панкратов. - А учится она на первом курсе университета.
- И о чём вы договорились?
- Ни о чём. Я специально подстроил встречу с ней, хотел пригласить куда-нибудь, а она и разговаривать со мной не стала, побрезговала. Конечно, кто я по сравнению с ней, - помолчав немного, говорит Панкратов. - Бывший ремесленник, работяга.
- Странно это и непонятно, - пожимая плечами, произносит мать. - Вы ведь так дружили в школе. Ты её всегда домой провожал, от хулиганов защищал.
- То школа, а это жизнь, - говорит Панкратов. - Теперь у неё другие защитники, очкарики какие-нибудь прыщавые, которых я одним плевком зашибу.
Слышно, как мать вздыхает и снова спрашивает:
- А она всё такая же красивая?
- Даже слишком, - засыпая, тихо бормочет Панкратов. - Но всё равно она никуда не денется, от меня не уйдёшь, всему своё время.

Солнечный весенний день. Тот же сарай за домом Панкратова, та же почерневшая от времени пустая голубятня, от захвата с сеткой на ней осталось несколько сломанных реек. Панкратов в майке и трико возле сарая отрабатывает приёмы рукопашного боя. Бьёт, чаще ногами, по висящему на стене старому матрасу, на котором углем начерчена фигура человека. Боевая стойка, контактные удары и имитация ударов у Панкратова совсем не похожи на элементы спортивных единоборств. То, что и как он делает, больше похоже на драку, в которой с его стороны – расчётливая демонстрация буйства, агрессии и жестокости. Видно, как Панкратов как бы настраивается на схватку и с какой-то сосредоточенной остервенелостью нападает на воображаемого противника. С очень низкой стойки он бьёт нарисованного человека по туловищу, в голову, в горло – кулаком, ладонью, сжатыми и растопыренными пальцами, пинает его по ногам, в пах, в живот, хватает противника как бы за плечи и резко в прыжке бьёт головой. В разной последовательности и в ошеломляющем темпе всё это действо повторяется несколько раз и заканчивается тем, что Панкратов срывает матрас со стены, перебрасывает через себя, высоко подпрыгивает и втаптывает его в землю.

Панкратов за своим письменным столом, закрывает и откладывает в сторону учебник истории СССР. Тут же ещё другие учебники, тетради. Панкратов встаёт из-за стола, выходит из комнаты, надевает кеды.
- На тренировку? - спрашивает мать.
- Как всегда, - говорит Панкратов. - Сегодня же суббота.
- А когда выпускные экзамены начинаются?
- На следующей неделе, - отвечает Панкратов и уходит.

Тёплый, светлый вечер. Старый, заросший, неухоженный сквер. На главной дорожке возле сломанной скамейки человек пять разновозрастных мужиков, не обращая внимания на прохожих с детьми, распивают спиртное, громко сквернословят, швыряют мусор в кусты.
- Привет, бичи позорные! - подойдя к пьяной компании, задиристо говорит Панкратов. - Быстренько всё убрали за собой и сами убрались отсюда.
Самый здоровый из мужиков первым поддаётся на провокацию.
- Не понял, - говорит он. – Что тебе надо, щенок?
- Чтобы вы ушли и чтобы рож ваших я здесь больше не видел, - спокойно отвечает Панкратов, но с явным желанием раздразнить противника.
- А если не уйдём? - спрашивает мужик.
- Да куда вы денетесь, козлы вонючие! - говорит Панкратов.
Такой дерзости и таких обидных слов этот самый здоровый мужик уже не выдерживает и без опаски, бесшабашно нападает на Панкратова. Панкратов сбивает его с ног одним ударом. Другие мужики тоже, гурьбой, с хмельным азартом, нападают на Панкратова. Один из них при этом успевает даже разбить пустую бутылку о край скамейки и вооружиться «розочкой». Но в результате стычка с Панкратовым заканчивается для них очень плохо. Все они валяются на земле - кто-то стонет, а кто-то корчится от боли, в том числе и тот, что с разбитой бутылкой в руке.

Панкратов возвращается с работы домой.
- Как же всё-таки хорошо, что не надо больше в школу ходить, - говорит он с порога матери. - Хоть поесть и поспать спокойно можно.
Панкратов допивает чай, мать подсаживается к нему и передаёт заказное письмо из института и повестку из военкомата.
- Извини, сама расписалась в получении, - говорит мать. - Вдруг что-то важное в этом письме. И военкомат всё равно не отвяжется.
На повестку Панкратов не смотрит, а сразу распечатывает толстый почтовый конверт. В конверте его документы, какие подают при поступлении в ВУЗ, и сопроводительное письмо на официальном бланке Свердловского юридического института. Панкратов читает вслух сопроводительное письмо из института: «Приёмная комиссия возвращает вам документы и сообщает, что согласно действующему законодательству вы не вправе обучаться на очном отделении высшего учебного заведения, так как обязаны после окончания ПТУ отработать четыре года на соответствующем предприятии».
Такое неожиданное известие приводит Панкратова в крайнее возбуждение. Он встаёт из-за стола и начинает нервно ходить по квартире.
- Вот зачем ты заставила меня идти в эту ремеслуху при заводе, - сразу сорвавшись на крик, выговаривает он на матери. - Если такое правило есть!
- Да откуда я знала об этом, - тоже в расстройстве и замешательстве говорит мать.
- Так узнала бы вначале! Нельзя было что ли устроить меня куда-нибудь на самую примитивную работу, без каких-то там обязательств перед кем-то.
- Нельзя, потому что лет тебе тогда было мало и никуда не брали.
- Тогда надо было в школе оставить, я же хорошо учился.
- Тоже нельзя было, - объясняет мать в оправдание. - Забыл что ли, как я заболела тогда, ноги отнялись. Хорошо, вылечили. А если бы нет, кто бы тебя кормил, в училище хоть стипендию платили. Потом, если честно, я боялась, что ты без профессии останешься. У нас тут шпана одна кругом живёт, отца нет, заманили бы тебя в свои дела, чего я больше всего боялась, и не доучился бы ты ни в какой школе, целых три года надо было ещё тянуть. Ну, мало ли что со мной.
- А что толку-то от моего отца, даже если бы он и был! - продолжает кричать Панкратов. - Вот драться меня научил, глотки зубами рвать, словечкам уголовным всяким, да на гитаре брякать, счастье какое. В картишки вот ещё научил мухлевать. А зачем мне всё это надо! Был бы нормальным человеком, так сам жил бы ещё, и мы бы с тобой не прозябали бы среди этих сараев. И мне не пришлось бы после восьмого класса кувалдой махать. Закончил бы дальше как все дневную школу и не врал бы никому, что отец у меня когда-то чем-то заболел и умер.
- Погоди, сынок, - говорит мать. - Не можешь ты отца судить, не зная, как и почему он за решёткой оказался.
- А я и знать не хочу, я же вот не за решёткой.
- И, слава Богу! Но не зарекайся, жизнь она всякие выкрутасы выделывает, - в голосе матери слышатся уже суровые нотки и видно, что она недовольна категоричностью сына. - А теперь помолчи и послушай, что я тебе скажу про отца, раз уж ты так винишь его. Он сам всю жизнь страдал, что у него судьба такая. Родился он в Москве. Мать родила его вне брака против воли каких-то там богатых родителей и вскоре после революции вместе с ними уехала за границу. Они якобы условие поставили, что возьмут её с собой только без ребёнка. Отец тоже отказался от него, так как женат был на другой женщине, там были свои дети, и жена его ни о каком другом ребёнке даже слушать не захотела. Испугавшись нищеты, может, ещё чего, мать оставила его чужим людям. Обещала вернуться за ним и не вернулась. А ему всего годик был. И рос он никому не нужный, у какой-то тётки, а фактически на улице, без ухода и воспитания. Никто им не занимался. Потом он лет в семь убежал от тётки, стал беспризорником. Рассказывал, что часто тогда из Москвы в Ленинград ездил, в Харьков, в Ростов, да где только он не был. Подворовывал в поездах, наверно. Ты вот в шестнадцать лет всего лишь на стройку попал, а он на Колыму.
- Ну и что, - хмуро реагирует на рассказ матери Панкратов. - Ты-то зачем за него замуж пошла, пожалела что ли?
- Любила я его. И, поверь, было за что. И жалела. А как он хотел в Москву вернуться. Проснётся, бывало, и рассказывает, что опять ему какой-то московский дворик приснился, как у Поленова на картине. Художников он знал, писателей, музыкантов знал, книг прочитал много. А как мы с ним под гитару пели. В компаниях он самым интересным был. Это ты его помнишь в основном, когда он пьяным был. А поженились мы не сразу, тебе уже лет шесть было. И фамилия у нас с тобой другая была, ты же знаешь это.
- Знаю, конечно. А раньше почему не женились?
- Раньше он говорил, что ему нельзя семьёй обзаводиться.
- А потом что изменилось?
- Потом он как-то убедил своих или его убедили, что ему надо для виду другую жизнь начать. Думали, признает как положено на свободе, жену с сыном, тогда семейное положение, если снова арестуют, спасёт его от высшей меры, и он продолжит общие дела с ними. Да поздно уже всё это было. Он уже давно на особом режиме был, под постоянным надзором. Жить ему разрешили только с нами в Свердловске. Ну, ещё, наверно, потому здесь, что город полузакрытый. В другие города въезд ему был запрещён. Всё новую жизнь хотел начать. Но они, дружки его, всё равно приезжали к нему зачем-то со всей страны. Головой его называли, кличка у него такая была. Короче, не получилась у отца твоего новая жизнь, ни для виду, ни на самом деле. Он это понял окончательно, но исправить ничего не мог. В последний раз на свободе особенно часто пил, проклиная и детство своё и тюрьмы, неделями пил, до умопомрачения. Ты же помнишь, творил, что попало.
- А за что его расстреляли?
- Подробности я не знаю, - отвечает мать. - Приехал какой-то мужик из Одессы, ночевал у нас тут, а дней через десять отца забрали. Судили его одного закрытым областным судом в особом составе. Никакие адвокаты ничего сделать не смогли, всё решено было заранее. Свидание мне с мужем не дали. Поэтому не знаю, сынок, правда, не знаю.
- Не хочешь говорить, и не надо, - садясь за стол и внешне почти успокоившись, говорит Панкратов. - За что, почему, не имеет уже никакого значения. Никому это неинтересно. Нет его больше. Но всё равно не могу понять, что за любовь такая, где ты его нашла-то?
- Там и нашла, где он был, - тяжело вздохнув, отвечает мать. - Война началась, я в детдом работать устроилась, надо было бабушке и младшим сёстрам помогать, дед ведь на фронт ушёл. Вот и взяла я там как-то для сестёр старые рваные чулочки. Сама ещё можно сказать ребёнком была, не сообразила. А завхозиха выслужилась, донесла, куда следует. Меня арестовали и в тот же день, ни в чём не разобравшись, девчонку ещё неразумную, сразу в общий лагерь под конвоем отвезли. А там кого только не было. Зоны разные, мужская и женская, жили отдельно, а работали вместе, приставать ко мне с первого дня стали. Короче, пропала бы я, сынок, если бы отец твой не увидел меня случайно. Я ему очень понравилась. Вот он и распорядился по зонам, чтобы меня никто не трогал. Даже сами охранники следили, чтобы никто ко мне не прикасался, и в работе мне помогали, поднести там что-нибудь тяжелое. Я у станка работала, не доставала до механизмов. Так мне даже специальную подставку изготовили, чтобы удобно было. Потом была какая-то проверка по моему делу, разобрались во всём, тоже, наверно, не без его вмешательства, вошли в положение и через полгода меня освободили. После этого отец уже не выпускал меня из виду, всё всегда знал про меня и всегда ко мне возвращался. Отца очень все боялись. Правда, пока он жив был. Помнишь, как у тебя голубей всех разворовали, когда его не стало. И, кстати, ещё одно. Чтобы ты знал, каким на самом деле был твой отец и как он страдал. Он ведь нашёл свою родную мать. Она стала известной артисткой там, за границей, и после войны приезжала к нам с гастролями. Он выследил её и хотел отомстить ей за свою загубленную жизнь. Помню, рассказывал мне, как шёл за ней от театра по улице, дышал ей в спину, финку в руке сжимал, которую ему специально для этого изготовили. А ударить не смог. Так и не узнала она, что её в Москве чуть собственный сын не зарезал.
- Ладно, мама, извини, пожалуйста, - говорит Панкратов. - Но ты меня тоже пойми. Все ведь планы рушатся. Так студентом хотелось стать, учиться, лекции слушать. А сейчас что, в армию пойду, отсрочка закончилась. Они там, в военкомате, дело своё знают.
- Понимаю, Саша, - сочувственно говорит мать. - Ну, что тут поделаешь, терпи.
- Только и остаётся, что терпеть и ждать, - говорит Панкратов, встаёт, одевается и уходит.

Сумерки. Панкратов в том же заброшенном сквере. Опустив голову, сидит на той же скамейке, возле которой месяц назад он расправился с пьяной компанией. Вдруг за высоким кустарником он слышит голоса.
- Ну чё, Кайзер, морда фашистская, пришла пора наказать тебя, - говорит кто-то кому-то. - За нюх твой поганый.
Панкратов выходит из-за кустов и видит, как двое, один из них с ножом, приготовились напасть на стоящего напротив них молодого прилично одетого мужчину лет тридцати.
- Эй, как вас там, ку-ку, - окликает всех Панкратов и намеренно делает несколько шагов так, что оказывается между противниками.
- Вали отсюда! - гонит Панкратова один из бандитов. - У нас тут свои дела.
- Да не нужны мне ваши разборки, - говорит Панкратов. - Просто, зачем вдвоём-то на одного, да ещё с ножичком. Некультурно как-то. Может, сами свалите, я ж вам всё равно не дам его тронуть.
- Ты чё буровишь, баклан! – возмущается тот, что с ножом, и начинает двигаться на Панкратова.
- Ох, и не повезло ж вам сегодня, - с каким-то вмиг появившимся звериным оскалом и устрашающим прищуром тихо произносит Панкратов, слегка приседает, выставляет перед собой руки и мелкими шагами сам идёт навстречу вооруженному бандиту. Тот, которого назвали Кайзером, при этом начинает заходить сбоку с явным намерением предпринять какие-то действия совместно с Панкратовым.
- Не лезь! - не отрывая напряженного взгляда от противника, уверенно требует Панкратов. - Беги или встань за дерево и не дёргаться. Я сам справлюсь.
Произнеся последнее слово, Панкратов внезапно подбирает с земли горсть трухи из старой травы и листьев, кидает её в лицо тому, что с ножом, а сам резко бросается на него, толкает его головой в живот и, приподняв за ноги, сильно пинает в копчик. После этого Панкратов стремительно отскакивает в сторону, точно за спину второму бандиту, хватает его за волосы, с ударом коленом по затылку валит на землю и сильно бьёт каблуком ботинка в грудь. Затем Панкратов поворачивается к первому бандиту и предпринимает попытку ещё раз прицельно пнуть по нему. Но тот, кого назвали Кайзером, останавливает Панкратова.
- Хватит с них, а то прибьёшь ещё ненароком, - говорит он, берёт Панкратова за рукав и со словами «А ну-ка, пройдём со мной, герой» отводит его к расположенному рядом неработающему полуразрушенному фонтану, где вынимает из своего кармана красное удостоверение и представляется. - Виктор Краузе, старший инспектор уголовного розыска. Дальше не пойдём, потому что мне ещё этих двоих определить надо, когда они в себя придут. - Краузе садится на ограду фонтана и приглашает присесть Панкратова. - Ну, как хоть зовут-то моего спасителя? Только предупреждаю, отвечай как есть, не выдумывай, всё равно ведь узнаю, если соврёшь или промолчишь.
- Александр.
- Фамилию назови.
- Панкратов, - отвечает Панкратов и сам спрашивает. - А почему Кайзер?
- Да ерунда, так называют меня вот такие типы, каких ты только что уложил. Очень эффектно, между прочим. А не слишком жестоко, как сам думаешь?
- А чего их жалеть, - говорит Панкратов. - Не ты их, так они тебя.
- Тоже верно, - соглашается Краузе. - Я их знаю, так себе шушера уголовная. Они, видимо, решили отомстить мне за очередную отсидку и тем самым авторитет в свей среде заслужить. Вот и выследили меня здесь. А я ведь забрёл сюда специально, чтобы тоже выследить, кто же тут систематически людей избивает. И теперь я догадываюсь, кто.
- Не систематически, а иногда, - возражает Панкратов, - по субботам только. И не избиваю, а тренируюсь.
- А сегодня почему здесь? - спрашивает Краузе.
- Сегодня у меня настроение плохое, - объясняет Панкратов. - Я не знал, куда себя деть. Вот и пришёл сюда, посидеть и подумать, как дальше жить.
- Что-то не нравятся мне эти тренировки на живых людях, - говорит Краузе.
- Какие это люди! - опять возражает Панкратов. - Бить их надо, другого языка они не понимают. И вообще, не знаю как ты, а я пьяниц и эту, как ты их назвал, шушеру преступную, с детства очень даже не люблю.
- Я тоже не в восторге от них, но как человек закона категорически не согласен с такими действиями, - строго говорит Краузе. - И предупреждаю, что ещё раз, и я вынужден буду привлечь тебя к ответственности, как пить дать арестую.
- Ещё одного раза уже точно не будет, - обещает Панкратов. - У меня повестка в армию дома лежит, на днях забирают.
- Тогда всё, вопросов больше нет. - И Краузе подаёт Панкратову на прощание руку. - Желаю отслужить достойно. Советую самбо заняться. С такими-то данными.
- У меня вопрос, - говорит Панкратов, пожимая руку Краузе. - А почему морда фашистская?
- Всё просто, я немец по национальности.

Танковая дивизия Вооруженных сил Советского Союза на территории Германской Демократической Республики, казарма отдельного батальона связи. Перед главным входом в здание большой стенд «Боевой путь части», на котором красной стрелой от Урала через Берлин обозначен конечный пункт - Прага. То, что это воинское подразделение связи, видно по наглядной агитации, по форме военнослужащих, по оформлению общего штабного помещения. В одном из кабинетов штаба за столом сидит пожилой тучный майор Чебушенко, на столе у майора скоросшиватель с документами на Панкратова. К двери этого кабинета подходит Панкратов, на двери табличка «Заместитель командира по политической части». Панкратов в новенькой солдатской форме, подстриженный наголо, заглядывает в кабинет и спрашивает:
- Можно?
- Не можно, а разрешите войти, - грозно поправляет его Чебушенко. - Входи, костолом, входи. Панкратов входит и останавливается перед столом, за которым сидит Чебушенко.
Майор с недовольным выражением лица и как бы оценивающе посматривает на Панкратова и одновременно начинает знакомиться с ним по документам.
- Панкратов Александр Николаевич? - вопросительно читает он вслух. - Так?
- Так, - отвечает Панкратов.
- Не просто так, а так точно, - опять поправляет его замполит. - Рабочий, образование среднее, комсомолец, так?
- Так точно.
- Отец умер. Мать, Анна Васильевна, товаровед, так?
- Так точно.
- Призван из Свердловска, в батальоне у нас со вчерашнего дня, так?
- Так точно.
Майор закрывает скоросшиватель, откидывается на спинку стула и спрашивает:
- Зачем стариков покалечил, один вон даже в санчасть попал?
- Ремень и часы отобрать хотели, - спокойно отвечает Панкратов.
- К дембелю готовятся, - понимающе кивает Чебушенко. - А нельзя было этим баранам просто слегка по рогам надавать?
- Просто и слегка я не умею, - говорит Панкратов. - В связи с этим хочу сразу заявить, товарищ майор, служить буду, как надо, но не дай Бог, если меня кто-нибудь пальцем тронет.
- Ишь ты, петух какой! - сердито замечает Чебушенко. - А я хочу тебе заявить, что от трибунала тебя спасает только то, что ты в карантине и не принял ещё присягу, понял. А, чтобы ты попусту руки не распускал, я при случае найду тебе применение.

Случай такой представился сразу после принятия Панкратовым присяги.
Поздний вечер, лес, грунтовая дорога, вдоль дороги армейские палатки. В одной из них, что немного в стороне от солдатских, замполит и начальник штаба батальона. В палатку входит солдат с повязкой на рукаве «Посыльный». Начальник штаба, худой моложавый капитан, приказывает ему:
- Позови рядового Панкратова из второй роты.
Появляется Панкратов и докладывает, обращаясь к Чебушенко..
- Товарищ майор, рядовой Панкратов по вашему приказанию прибыл.
- Это я тебя вызывал, - говорит начальник штаба. - Вот что надо сделать, боец. Идёт учебная игра с таким же батальоном связи как наш, но из другой дивизии. Часть эта для нас сейчас как бы условный противник, в расположении которого находится новая передвижная радиостанция. Она охраняется, возле неё часовой. Его надо тихонько снять и доставить сюда. Понял?
- Так, точно, товарищ капитан, - отвечает Панкратов. - Только где это?
- Замполит покажет, - говорит начальник штаба. - Можешь выполнять.
Чебушенко и Панкратов выходят из палатки. Чебушенко показывает Панкратову, как добраться до места.
- Это близко, прямо по этой вот колее, метров пятьсот, - говорит он. - У часового патронов нет, охранять по сути нечего и не от кого, все учения проводятся на нашем закрытом полигоне. Не понимаю, на кой чёрт сдался начальнику штаба этот часовой. Ох, доиграются когда-нибудь эти молодые командиры. Я уж тебя прошу, не повреди там его, возьми аккуратно. И смотри, чтобы не убежал со страху, а то наделает шуму.
- В штаны может наделать, а так никуда он не денется, - заверяет Панкратов. - От меня не убежит.

Хоть и темно уже по времени суток, но под светом полной луны и непотушенных фар боевых машин как бы чужой участок леса хорошо просматривается. Панкратов подкрадывается к часовому, который не ходит по полянке вдоль и вокруг охраняемого объекта, как положено, а безмятежно дремлет, сидя на подножке автомобиля. Панкратов, крепко обхватив шею обмякшего от испуга и никак не сопротивляющегося часового, вталкивает ему кляп в рот и уволакивает его в лес. Там забирает у него автомат и пинками под зад заставляет идти в нужном направлении. И только войдя с ним в нормально освещённую офицерскую палатку, Панкратов узнаёт в пленённом часовом Духа.
- Ты что ли? - всматриваясь в Духа, удивляется Панкратов.
- Я, конечно, а кто ещё, - признаётся Дух и, не соображая, что происходит, испуганно обращается к старшему по званию. - Это Панкрат, товарищ майор, я его знаю.
- И мы его знаем, - говорит Чебушенко и спрашивает у Панкратова. - Вы что, знакомы?
- Так точно, - отвечает Панкратов. - В Свердловске когда-то вместе на стройке работали.
- Тогда всё понятно, - говорит замполит. – И у нас и у них последние призывы в основном с Урала.
- Так, рядовой, - вступает в разговор капитан, обращаясь к Панкратову. - Ты свободен. А с тобой, воин, - говорит он Духу, - придётся разбираться вместе с твоими командирами, как это ты так службу несёшь.
Панкратов и Чебушенко выходят из палатки.
- Иди, отдыхай, Саша, - говорит замполит и одобрительно хлопает Панкратова по плечу.

Панкратов на перекладине, в гимнастёрке, не подпоясанной ремнём, раз за разом выполняет подъём переворотом. Рядом замполит, другие офицеры, военный корреспондент с планшетом, немного дальше солдаты - все с удивлением наблюдают за происходящим. Один из офицеров считает, который раз уже Панкратов переворачивается через перекладину:
- Девяносто один, девяносто два, девяносто три…

Через неделю в кабинете замполита один из офицеров вслух читает газету с названием «За Родину!»:
- За плечами ефрейтора Панкратов всего год службы, а он вновь удивил своих товарищей и командиров. На днях в присутствии нашего корреспондента он 150 раза выполнил подъём переворотом и 120 раз подтянулся на перекладине. Мог бы и больше. Вот такие парни служат в Группе советских войск в Германии.
- Никогда бы не поверил, если бы сам не видел, - говорит Чебушенко. - И откуда в нём такая сила.

Бывало, что специальные учения и занятия проводились на стадионе перед казармой. Футбольное поле. Военная техника. Панкратов на БТРе, в наушниках, настраивает радиостанцию. К БТРу подбегает солдат с красной повязкой на рукаве «Помощник дежурного» и говорит Панкратову:
- Слушай, Панкрат, что-то тебя срочно замполит к себе требует.
Панкратов и помощник дежурного спешно направляются к зданию казармы. По пути солдат спрашивает у Панкратова:
- Чего натворил-то?
- Ничего, - отвечает Панкратов. - А в чём дело?
- Да только что к Чебушенко особист из штаба дивизии пришёл и сразу за тобой послали.

Тот же кабинет замполита, в котором находятся Чебушенко и ещё один майор. При появлении Панкратова офицер из особого отдела встаёт и, не обращая внимания на доклад о прибытии, протягивает ему для пожатия руку и вежливо приглашает сесть рядом на большой кожаный диван.
- Как служится? - спрашивает особист.
- Нормально, товарищ майор, - бодро отвечает Панкратов. - Всё в порядке.
- Молодец! - говорит особист. - Насчёт тебя у нас никаких сомнений. В армии сверхсрочно не думаешь остаться?
- Нет, товарищ майор, учиться надо. После демобилизации в институт поступать буду.
- Правильно. Если надо будет, характеристику мы тебе дадим соответствующую. Так майор? - обращается особист к Чебушенко. В знак согласия замполит кивает головой. - А пока у нас к тебе вот какое деликатное дело. Надо взять под защиту одного солдата с высшим образованием.
- Не солдата, а уникума, Саша, - с раздражением уточняет Чебушенко. - Маевского из второго взвода первой роты. Да ты его знаешь.
- Не знаю, но видел, - говорит Панкратов. - Высокий и толстый такой, над ним ещё ржут все?
- Он самый, - говорит замполит. - Одна морока с ним, честное слово. И ведь не комиссуешь его без причины и не спрячешь никуда.
- То есть, другого реального выхода нет, - говорит особист. - Что можно сказать о нём, чтобы ты понял проблему. Хотя, наверно, и сам уже догадываешься. Вениамин Маевский, москвич, с высшим образованием, историк, из интеллигентной семьи, один у родителей. К армейской жизни абсолютно не приспособлен, ни одной воинской специальности не освоил, хотя человек он, видимо, неплохой. Но оружие ему доверить нельзя, технику тоже. В роте его постоянно обижают и даже издеваются над ним. Масло и сахар у него отбирают. Ни с кем не дружит, последнее время постоянно в депрессии. Заикаться стал и даже прапорщику одному сказал, что от такой службы и руки на себя не грех наложить. Так ему, видите ли, плохо у нас. Допустить подобного или другого происшествия с ним нам никак нельзя. И мы очень надеемся, что под твоей защитой этот самый уникум, как говорит замполит, дослужит свой год спокойно, ему. И вернём мы его с тобой родителям живым и здоровым. Как ты к этому относишься?
- Положительно, - не раздумывая, отвечает Панкратов. - Если только это официальное служебное задание.
- Именно задание или комсомольское поручение, - подтверждает Чебушенко. - Как тебе будет угодно. Но прошу тебя, Саша, в рамках дозволенного. Никого калечить не надо.
- И я прошу тебя, силу не применяй, - говорит особист. - Мы полагаем, одного твоего авторитета будет достаточно. Просто выкажи своё расположение к Маевскому, пообщайся с ним, и пусть все видят, что вы дружите, понял?
- Да понял, товарищи майоры, - с улыбкой говорит Панкратов. - Никуда никто не денется. Разрешите приступить к выполнению задания?
- Ты не шути, дело серьёзное, - говорит Чебушенко. - Чуть чего, сразу ко мне. Всё, можешь идти.
Панкратов уходит.
- Хороший парень, - говорит особист замполиту. - К нам бы его. Но всё равно проследи, как бы он не переусердствовал и дров лишних не наломал.
- Действительно, хороший, - подтверждает замполит. - Мы тут на днях анкетирование провели среди личного состава с вопросом, на кого из сослуживцев вы больше всего хотели бы походить. Так вот, девяносто процентов ответили, что на ефрейтора Панкратова.

В этот же день перед ужином Панкратов, прислонившись на улице к оградке возле казармы, наблюдает со стороны за Маевским. Вениамин Маевский - высокий, дородный молодой человек с русыми волосами, пухлыми губами и румяными щеками. Прапорщик из первой роты выстроил взвод и скомандовал:
- Вольно! Всем оставаться на месте, сейчас приду, разнарядку на завтра возьму, кто куда.
Взвод предоставлен сам себе, и солдаты находят забаву - начинают толкать Маевского, давать ему подзатыльники и пинать по его объёмному заду. Маевского не избивают, а показательно глумятся над ним. Причём делают это в основном самые щуплые и низкорослые солдаты во взводе. Маевский, поджав руки к груди, не сопротивляется, а только просит:
- Прекратите немедленно, как вам не стыдно!
Жалкий вид и слова Маевского ни у кого не вызывают сочувствия, а только ещё больше раззадоривают солдат, и все хихикают и смеются над ним.
Панкратов подходит к взводу, берёт Маевского за руку, отводит его чуть в сторону и громко, чтобы все слышали, спрашивает:
- Объясни-ка мне, земеля, почему ты никому из этих уродов по морде дать не можешь?
- Никогда человека не бил по лицу и не буду, - заикаясь, отвечает Маевский.
Все откровенно смеются над таким ответом.
- Тогда я за тебя это буду делать, - опять же громко для всех говорит Панкратов. - Кто ещё хоть раз его тронет, будет иметь дело со мной. Все слышали? - И Панкратов, заложив руки за спину, медленно проходит вдоль взводного строя.
Угроза подействовала - издевательские реплики в адрес Маевского и смешки над ним прекращаются.

Панкратов и Маевский сидят на скамейке возле футбольного поля и разговаривают.
- В мае демобилизуюсь и сразу в аспирантуру МГУ, - говорит Маевский. - Потом женюсь.
- На ком? - спрашивает Панкратов.
- На девушке одной, - отвечает Маевский. - Мы вместе с ней в университете учились. А у тебя какие планы?
- Да какие у меня планы, Веня, - отвечает Панкратов. - До дембеля ещё целый год. Ну, а потом в юридический поступать буду, как и хотел. Только теперь уже на заочное отделение. Двадцать лет это уже много. Работать надо и матери ещё помогать.
- А ты приезжай к нам в Москву, - приглашает Маевский. - Столица всё-таки. Там и учиться поступишь и работу найдёшь. Отец пишет, его в горком партии взяли. Поможет, если что, я попрошу.

Начало семидесятых.
Панкратов в военной форме с дембельским чемоданом в Москве, на Красной площади. Смотрит на всё вокруг и тихо вслух как бы обращается к городу:
- Ну, вот мы и встретились. От меня не скроешься.

Этим же днём Панкратов у Маевских дома. Дверь ему открыл сам Маевский. За его спиной стоит и приветливо улыбается миловидная девушка.
Панкратов и Маевский обнимаются.
- Познакомься, Саша, это Люда, моя жена, - искренне радуясь встрече, говорит Маевский. - В это время из комнаты в коридор выходит высокий мужчина в очках. Маевский представляет его. - А это мой отец, Геннадий Георгиевич.
- Проходи, дорогой, мы тебя давно ждём, - говорит отец Маевского и жмёт Панкратову руку. - Жена вон, Диана Аркадьевна, даже торт свой фирменный испекла.
Из кухни выходит мать Маевского, в фартуке, с полотенцем в руках, и говорит:
- Наконец-то, прибыл. Дай-ка я на тебя погляжу. Ну, точно, как на плакатах солдат изображают. Давай, раздевайся и за стол. - Панкратов снимает китель. - Пойдём, я тебе покажу, где умыться, - говорит она, провожает Панкратова в ванную комнату и по пути благодарит его. - Спасибо тебе за Венечку, он нам всё про вашу дружбу в армии рассказал. Он ведь у нас совсем за себя постоять не может. Пока он служил, я извелась вся. Боялась, не очень ли его обижают там.

Квартира Маевских. В комнате, похожей на кабинет, Геннадий Георгиевич с сыном и Панкратов.
- Я тоже советую тебе переехать в Москву, - говорит Панкратову отец Маевского. - И поступить в ВЮЗИ. Уважаемый юридический институт, между прочим, хоть и заочный. А с пропиской и работой я помогу.
- Может, действительно, Саша, лучше тебе заочно учиться, как ты и хотел, - добавляет Вениамин. - Никакого распределения, а диплом такой же. С третьего курса по специальности уже сможешь работать. Либо юристом в народное хозяйство, либо в органы пойдёшь.
- Ну, это мы посмотрим ещё, куда, - говорит Геннадий Георгиевич. - Пока ты, Александр, получай там у себя дома паспорт и решай, что делать. Надумаешь, снимайся отовсюду с учёта и приезжай.

Панкратов с тем же чемоданом, но уже в гражданском костюме, у подъезда своего дома в Свердловске прощается с матерью.
- Ну, всё, мама, - говорит Панкратов. - На вокзал не надо ехать, сам доберусь.
Мать обнимает и целует Панкратова.
- Береги себя, сынок, - говорит она, вытирая слёзы. - А, может, ещё передумаешь? Ну, съезди, погуляй и возвращайся. Я тебя так ждала, переживала. Оставайся, Саша, ну кому ты там нужен. Да ещё характер у тебя такой, обязательно во что-нибудь встрянешь.
Панкратов тоже обнимает мать и успокаивает её:
- Да я же говорю тебе, хорошие они люди. Обещали во всём помочь. Но не это главное. Запомни раз и навсегда, ничего страшного и неисправимого с твоим сыном никогда и нигде не произойдёт. Я у тебя умный и сильный, всё вытерплю и вывернусь из любой ситуации. Ну, чего ты, на самом деле, чувствительная такая стала. Встречала, тоже плакала.
- Да, плакала. Говорю тебе, от радости, что ты никого там, в Германии, не прибил.
- Опять ты об этом. Всё на отца намекаешь. Ну, а сейчас-то чего плачешь? От горя, что уезжаю? Перестань, мама. Я знаю, что тебе плохо одной. Я тебя очень люблю и при первой же возможности заберу к себе. Всё, я пошёл.
Панкратов уходит. Отойдя немного от дома, он оглядывается на свою мать, так и стоящую у подъезда с платочком в руках, на свой старый сарай, на свою почерневшую от времени полусгнившую голубятню.

Квартира Маевских. В комнате Геннадий Георгиевич и Панкратов.
- Так, Александр, - говорит Геннадий Георгиевич. - В институт ты поступил, мы все тебя уже с этим поздравили. А теперь о работе, какую я тебе подыскал. Освобождённым секретарём комитета комсомола швейной фабрики, одной из самых крупных в Москве. Правда, не на правах райкома, оформят тебя пока электриком. Но это временно. Там считают, что вожаком у девушек обязательно должен быть парень, желательно помоложе, чтобы подольше поработал на этой должности. С руководством я уже согласовал твою кандидатуру и поручился за тебя. Ты ведь не из актива района, и они о тебе ничего не знают. Жить будешь в общежитии фабрики в отдельной комнате со всеми удобствами. Так, что условия для учёбы, ну и для всего остального будут. Ну, как?
- Спасибо, Геннадий Георгиевич. Я, конечно, согласен. Но справлюсь ли?
- Справишься. Не боги горшки обжигают. Говорить ты умеешь, а это в нашем деле уже много значит. Конфликты или казусы какие возникнут, обращайся. Приезжай прямо сюда, к нам домой.

Общежитие швейной фабрики. У Панкратова отдельное жилое помещение в виде однокомнатной квартиры. В комнате напротив кровати стеллажи с книгами, тумбочка с телевизором. Под кроватью увесистые гантели.

Один из цехов швейной фабрики, шум станков, за станками девушки. Панкратов, в добротном костюме, с аккуратно завязанным галстуком, подходит к некоторым из них и о чём-то весело разговаривает с ними, показывает какие-то бумаги, смеётся. Другие девчонки, не отрываясь от работы, с интересом наблюдают за ним.

Собрание в Доме культуры швейной фабрики. На сцене за столом президиума несколько человек.
- А теперь, товарищи, позвольте перейти к радостному событию, - говорит парторг, ведущий собрание, пожилой мужчина пенсионного возраста с пышными, но абсолютно седыми волосами. - За создание сквозных комсомольских бригад, - торжественно объявляет он, - и достижения в социалистическом соревновании комсомольская организация нашей фабрики награждается вымпелом центрального комитета ВЛКСМ.
Раздаются аплодисменты.
На сцену из первых рядов зала выходит Панкратов, но не по ступенькам с краю, а просто задорно запрыгивает на неё, что вызывает дополнительные аплодисменты. Из-за стола президиума в это время встаёт очень важного вида комсомольский работник, вручает Панкратову вымпел, трясёт ему руку и говорит:
- Жду тебя у себя в горкоме.

Квартира Маевских. На диване сидит Вениамин Маевский, перед ним с угрюмым и озабоченным видом расхаживает Панкратов.
- Вот сегодня мне вымпел ЦК вручили, - взволнованно и с недовольным видом говорит Панкратов. - А я не рад. Всё не то и не так, Веня. Все эти знамёна и грамоты совершенно оторваны от истинных проблем молодёжи. Вместо дела одни бумаги и показуха. Всё-таки дураки у власти пострашнее стихийного бедствия будут, от него хоть укрыться можно. А от них никуда не денешься. Я вот даже стишок такой по этому поводу сочинил, послушай. - И Панкратов читает:

Не бойтесь клопов и назойливых мух.
Не бойтесь худых и облезлых котят.
Пиявок не бойтесь и драных старух,
Которым по виду за сто пятьдесят.
Не бойтесь морозов, метелей и бурь.
Крапивы не бойтесь и даже волков.
Нигде ничего нет страшнее, чем дурь
У власти поставленных дураков.

Прочитав это, Панкратов тут же добавляет, - А можно и так ещё в конце:

Не бойтесь в помойку руками залезть,
Крапивы не бойтесь и даже волков.
Нигде ничего нет страшнее, чем спесь
Высокопоставленных дураков.

- Мой отец тоже как бы у власти и тоже не низко поставлен, - выслушав Панкратова, говорит Маевский. - Но ты же не считаешь его дураком спесивым.
- То-то и оно, что нет, - говорит Панкратов. - И многие другие партийные чиновники очень даже не дураки, и сами по себе в отдельности вполне приличные люди. А все вместе бюрократы и демагоги. И я с ними. Вот в чём феномен! Девки пашут в три смены, а я, здоровый мужик, какой-то ахинеей и словоблудием занимаюсь. Умом понимаю, что так заведено, такая идеология, такая политика, короче, так надо, в том числе для себя, для карьеры, а душа протестует. Последнее время сам себя постоянно спрашиваю, в кого же ты превращаешься, Панкрат? Ещё пару лет такой деятельности и всё, тебя нет, ты очередной законченный бюрократ, чинуша безликая. А я не хочу этого, Веня! Я настоящим, живым делом хочу заниматься, чтобы общество наше вперёд и вверх продвигалось. Я пользу хочу народу своему приносить, служить ему верой и правдой. Другие не могут, а я могу, потому что в отличие от многих и ум и силу имею. Но на Москву в этом смысле надежды нет, она сгнила окончательно, я же всё вижу. Для перемен к лучшему для народа в Москве нет почвы, опереться не на кого. На Урал возвращаться надо, там узел и средоточие всех проблем. Там ещё остались нормальные люди, которых можно поднять на борьбу против существующего режима, за свободу и торжество разума. Так жить, как живёт сейчас наш народ, нельзя, Веня!
- Ты вот всё о свободе, Саша, а что она для тебя? - спрашивает Маевский.
- Свобода - это возможность наказывать тех, кто ведёт себя не по уставу, вплоть до полной изоляции от общества. По какому такому уставу, спросишь. Объясняю. По уставу, принятому умными и честными людьми, которые понимают, что ум должен быть свободным от любой идеологии, а поведение - зависимым от ума, совести и справедливости. Руководящей и направляющей силой общества должна быть не коммунистическая или какая-нибудь другая идеологическая партия, а партия свободы, ума и морали. Ты спросишь, а кто будет определять, умный ты или честный. Отвечу. А никто персонально. Просто один раз волевым решением надо выстроить государственную систему так, чтобы наверх, к власти и деньгам, поднимались исключительно люди умные и честные. И заковать эту систему в незыблемую железобетонную глыбу на века, чтобы поколений десять в ней воспиталось. И чтобы, главное, навсегда извести бездельников. Иначе человечеству крышка. Моё самое глубокое и незыблемое убеждение заключается в том, что в конце концов человечество погубят те его представители, которые ничего не делают и живут за счёт других. Безработицы у нас нет, а ты посмотри, сколько у нас разного рода тунеядцев, толку от которых обществу никакого. И страшно то, что их в настоящее время становиться всё больше и больше. Жрут, пьют, крышу над головой имеют, советское государство их защищает, а они взамен ничего ему не дают. Это не люди, а крысы какие-то в людском обличии, захватывающие наши города и сёла. Какой-то субъект ничего не делает, лентяй несусветный, эгоист до мозга костей, тупой и необразованный обормот с преступными наклонностями, а меня призывают уважать его и воспитывать в нём нового человека. Да с какой это стати! Палкой хорошей ему дать по хребту и, как миленький, заработает. Хочешь жить в нормальном государстве, спокойно ходить по красивым улицам, покупать всё в магазинах, растить здоровых детей и так далее, тогда иди и работай, участвуй в улучшении жизни вокруг. Не нравиться вкалывать на заводе, учись, становись, кем хочешь. Только работай. Каждый трудоспособный член общества обязан кормить сам себя на им самим добросовестно заработанные деньги. По природе тот, кто может, но не хочет честно работать, а всё хитрит, обманывает, злоупотребляет справедливыми социалистическими законами и радуется тому, как он ловко устроился, оставляя свою страну и других людей в дураках, тот подлежит жесточайшему изгнанию из общества. А образно говоря, он просто должен подохнуть от голода. Всё должно быть так, чтобы бездельники были обречены на вымирание. И чтобы никто и никогда не смог бы жить за счёт другого человека. Это закон жизни. Надо каждого проверять, как он обеспечивает себе пропитание. Молодой, здоровый, сильный и ничего полезного для общества не делает - к ногтю. Давить таких надо. В противном случае либо все всегда будут жить средненько, так себе, как мы все здесь сейчас живём, терпеливо довольствуясь лишь самым необходимым, либо одна малая часть населения будет жить хорошо за счёт другой части, как там, на западе. Чтобы такого не было, надо срочно начать исправлять ситуацию, когда политика государства продолжает формально находиться под диктатом идеи о всеобщей свободе для всех, а всеобщий контроль за исполнением гражданских обязанностей практически исчез. Свобода - это здорово, это замечательно. В социальном смысле она нужна нам, как воздух. Но на гербе, на знамени и ещё где угодно надо записать - свобода во всём, кроме работы на благо общества. Если большинство не будет работать или будет работать плохо, или одни будут просто отбирать хлеб у других, воровать, грабить, то жизнь сознательно работающего меньшинства станет невыносимой и государство развалится. Мне что противно, Веня. То, что у нас на деле сейчас ни свободы, ни работы. Конституция есть, а свободы нет. Пятилетки объявляются, планы как всегда грандиозные, а половина москвичей ничего не делают. Чаи гоняют в конторах разных и дефицитом приторговывают. Вот я и говорю, пора уже всем нам выкарабкаться из грязных революционных пелёнок полувековой давности и освободиться, наконец, от порочной практики управления страной, когда достойными, способными и приличными от рождения людьми правит невежественное, неблагодарное и ленивое арифметическое большинство. Ну, сколько можно не очень-то сейчас уже и стройными рядами шествовать к какой-то фантастической цели, полностью игнорируя по пути обычное житейское благоразумие. С арифметическим большинством коммунизм не построишь, и хватит морочить людям головы. А, если уж и отнимать у них свободу, то только в том, что не вписывается в исторически умное и справедливое устройство общественно-политической жизни. Свобода в человеческом обществе - это диктатура ума, совести, справедливости и ответственности. Такой свободы у нас нет. А я только за такую свободу. Нельзя допускать больше, чтобы свою диктатуру устанавливали то богатые подлецы, то злые бедняки. Вот, как хочешь, так и понимай это, Веня.
- Ох, дружище, - вздыхает Маевский. - Сдаётся мне, что тебе не за свободу, непонятно какую, бороться надо и не о народе, непонятно каком, думать. А надо, например, в девчонку хорошую влюбиться, благо на твоей фабрике есть из кого выбирать, жениться на ней, детей нарожать и жить, как все живут, приспосабливаясь к обстановке. В плане обычной человеческой жизни ты, как индивидуум, и так свободен. Живи и люби - вот и вся премудрость, Саша. Чего ты заковал-то себя в эти вечные рассуждения о справедливом общественном устройстве. Тебе от самого себя, такого вот мрачного и беспокойного мыслителя о свободе, освободиться надо.
Панкратов прекращает ходить по комнате и садится на диван рядом с Маевским.
- Может, ты и прав, Веня, - говорит он. - Я очень благодарен и тебе и твоему отцу. Но постарайся понять, не могу я постоянно приспосабливаться и лицемерить. Душа не приемлет почти всё, что вижу вокруг. Весь день как в маске хожу или роль какую играю, говорю не то, делаю не то. Слушаю серьёзно, когда ржать охота над элементарной тупостью и безграмотностью. Улыбаюсь, когда не смешно, руку жму, когда в морду дать охота. Сижу на разных собраниях и не понимаю, кому нужны эти скучные сборища. Нет, Веня, не как физический индивидуум, а как ответственный гражданин, я несвободен в таком государстве. И все несвободны. А, значит, практически всё равно кому-то что-то делать надо, чтобы изменить жизнь к лучшему. И я буду это делать. Ты думаешь, я не могу жить так, как ты советуешь. Могу, Веня, я всё могу. На то, кстати, и фамилия моя указывает. И имя у меня тоже с определённым общественным обязательством. Но это так, между прочим. А что касается женитьбы, то до этого мне ещё с одной особой разобраться надо, которая когда-то отвернулась от меня из-за того только, что я не по своей воле рабочим стал. Одним словом, предала она меня. А мы дружили с ней с третьего класса, и я любил её. И сейчас люблю.

Административное здание швейной фабрики, длинный коридор. Панкратов заходит в один из кабинетов. По вывеске на стене, рядом с дверью, видно, что это партком фабрики.
- Проходи, садись, - встречает Панкратова секретарь парткома. Панкратов садится за стол, напротив секретаря. - Признавайся, тебе известно, что горком комсомола на тебя виды имеет?
- Впервые слышу, - отвечает Панкратов.
- Так и знал, - говорит секретарь. - Такая вот у них манера кадры себе подбирать. Мнение самого человека их не волнует. И со мной не посоветовались. В общем, забирают тебя от нас. Вопрос решённый. Жаль, конечно, мы тут все к тебе очень привыкли. На моей памяти таких секретарей у нас не было. За три года ты столько полезного для фабрики сделал.
- Да ладно вам, Сергей Сергеевич, не выдумывайте, - возражает Панкратов. - Ничего выдающегося я не совершил.
- Кончай скромничать. Порядок во всём навёл, девчонки заработали лучше, получать стали больше, многие учиться пошли, самодеятельность возродилась, свой театр вон создали, спорт на подъёме, стадион отремонтировали, в общежитии ссоры и выпивки прекратились. Естественно, как такого работника к себе не забрать. Они же всё знают, Саша. Ещё говорят, что это большая честь для нашего предприятия, что тебя сразу в горком пригласили. Но, чтобы оформиться туда без проблем, поступила команда срочно в партию тебя принять, пока ты проходишь как рабочий. По рабочим лимита на приём нет. Понял?
- Понял, - отвечает Панкратов. - А что для этого нужно?
Секретарь парткома подсовывает Панкратову чистые листы бумаги.
- Пиши заявление и автобиографию. А рекомендации мы с директором тебе дадим.

Середина семидесятых.
Московский горком ВЛКСМ. Кабинет того самого ответственного работника, что вручал Панкратову вымпел.
- Я, как завотделом, обязан заботиться о своих сотрудниках, - говорит ответственный комсомольский работник сидящему напротив него Панкратову. - Надо не только вкалывать, отдыхать тоже надо. Сколько ты у нас уже работаешь, Саша?
- Почти год уже, - отвечает Панкратов.
- И зарекомендовал ты себя, надо признать, с самой положительной стороны. Поэтому в качестве поощрения мы предлагаем тебе, в счёт отпуска, разумеется, съездить во Францию, по линии «Спутника». Группу уже набрали, но есть ещё одна путёвка. Для своих берегли. Через неделю выезд, так что срочно оформляй документы.
- Спасибо, - благодарит Панкратов своего начальника и уходит.

Панкратов в горкоме комсомола, сидит за своим столом в большом кабинете, где работают ещё несколько сотрудников. Панкратов заполняет анкету выезжающего за границу. В графе, где требуется указать сведения об отце, он кратко записывает: «Умер». Закончив с бумагами, Панкратов звонит Маевскому и радостно сообщает:
- Привет, Веня, я это. Через неделю во Францию еду. Представляешь, я в Париже!

Несколько дней спустя встреча в том же кабинете горкома. В кабинете те же - завотделом и Панкратов.
- Вот что я должен сказать тебе, Панкратов, - с озабоченным видом, не глядя прямо на своего подчинённого, говорит завотделом. - Тебя в горком партии вызывают.
- Зачем и к кому конкретно? - спрашивает Панкратов.
- Зачем не знаю, - уклончиво отвечает завотделом. - А явиться ты должен сегодня в четыре на заседание бюро партийной организации горкома. Такое вот оттуда распоряжение поступило. А тебе же не хуже меня известно, что мы всё должны делать в соответствии с их решениями.

Московский горком КПСС. Идёт заседание бюро партийной организации горкома. Просторное казённое помещение с портретом Ленина, за длинным столом в один ряд сидят семь человек. Перед столом напротив стоит Панкратов. Выступает мужчина в очках, сидящий посередине стола, секретарь партийной организации, ответственный работник горкома партии. В руках у него какие-то бумажки. Но не понятно, то ли он говорит по заранее заготовленному тексту, то ли своими словами.
- Предоставив недостоверные сведения о своём отце, товарищ Панкратов опозорил перед соответствующими службами ЦК и КГБ наши партийные и комсомольские организации, а также аппараты обоих московских горкомов. При подаче заявления о приёме кандидатом в члены КПСС и при заполнении анкеты выезжающего за рубеж товарищ Панкратов не признался, что отец его не просто умер, а как особо опасный рецидивист приговорён к расстрелу. Товарищ Панкратов в автобиографии обязан был дословно указать, что его отец расстрелян, как и в анкете в связи с выездом за границу, при проверке которой и был выявлен этот гнусный обман. Ваш проступок, товарищ Панкратов, - и выступающий, сдвинув очки на нос, переводит взгляд на Панкратова, - мы уже тут на бюро партийной организации предварительно обсудили и единогласно решили, в связи с обманом партии, а также в связи с тем, что органами госбезопасности выезд за границу вам запрещён, в приёме в партию из кандидатов в члены вам отказать, из горкома комсомола уволить. Об этом решении вашим комсомольским руководителям уже доложено.
- Извините меня, - с обескураженным видом начинает объяснять Панкратов. - Но, если всё это из-за отца, то я ведь его почти не помню. Мне было всего тринадцать лет, когда отца последний раз арестовали. До этого я его вообще почти не знал, он появлялся на месяц-другой и снова исчезал. За что отца расстреляли и когда точно, я тоже не знаю. Знаю только, что матери когда-то выдали свидетельство о его смерти, в котором ничего о расстреле не сказано. Там просто записано, что отец умер, и всё.
По лицам и позам членов бюро видно, что взволнованные объяснения Панкратова на них никак не подействовали и не вызвали никакого интереса или сочувствия.
- Мне что, повторить тебе решение бюро? - жёстко спрашивает председательствующий. - Ты радуйся тому, что у тебя такой защитник нашёлся, товарищ Маевский, по просьбе которого мы и решили уволить тебя как бы по собственному желанию и не сообщать об этом в институт. Какой ты будущий юрист, если врёшь!
- А что я соврал? - с удивлением спрашивает Панкратов. - Со слов матери мне известно, что отец умер, а больше я не обязан ничего знать. Кому надлежит знать об этом, тот пусть и знает. И о каком-то расстреле я тоже знаю только со слов матери. Официально же мне никто ничего о моём отце не сообщал, и никакими достоверными сведениями о нём я не располагаю. Но и отрекаться от него я не собираюсь, так как ничего о нём не знаю, да и знал бы что-то плохое, всё равно не отрёкся бы. Просто он мой отец и всё. Формально для меня он умер. Я был ребёнком, мне сказали, что он умер, так я и считаю всю жизнь. Не понимаю, почему я сам должен открыто, да ещё в письменной форме, распространяться о том, что мой отец не просто умер, а точно расстрелян. Мне что, кто-то что-то вручал, приговоры или акты какие-то об этом. А если он не расстрелян, откуда я знаю. Так в чём вы меня обвиняете и за что наказываете? И при чём здесь КГБ?
- Мы что тебе всё объяснять должны? - не скрывая раздражения, спрашивает ведущий заседание.
- А почему я должен из горкома уйти, разве я плохо работаю? - не унимается Панкратов, но в голосе его уже не чувствуется растерянности, а скорее уверенность в своей правоте и негодование. - И почему с оружием в армии за границей мне служить доверили, а поехать в другую страну мирным туристом не доверяют? А если бы я не согласился поехать во Францию, то ничего бы не вскрылось, и всё было бы в порядке? И вообще, в чём собственно проблема, в чём меня подозревают? Я ведь весь на виду.
Заметно, что эти вопросы и непочтительное упрямство Панкратова только ещё больше разозлили партийных работников.
- Хватит притворяться, будто ты не знаешь, что отец у тебя вор в законе! - срывается на крик один из участников заседания.
- Да, я слышал об этом от других, но даже не представляю толком, что это такое, - тоже заметно повысив голос, признаётся Панкратов. - И что, именно так, вор в законе, расстрелян, и надо было записать в автобиографии и в анкете для всеобщего обозрения?
Вместо ответа председательствующий указывает ему на дверь:
- Свободен! Ты ещё издеваться тут будешь над нами, голос тут будешь повышать. Можешь катиться отсюда на все четыре стороны и больше в партийные органы не суйся!
Но Панкратов не уходит и продолжает воинственно демонстрировать своё искреннее недоумение.
- А как же положение о том, что у нас сын за отца не отвечает?
- Об этом положении ты своей матери расскажи, - властным тоном советует Панкратову единственная присутствующая на заседании женщина.
После таких слов Панкратов резко поворачивается и уходит.

Панкратов с дорожной сумкой на перроне Казанского вокзала. За спиной у него вагон поезда с табличкой «Урал. Свердловск-Москва». Как в день прибытия в Москву, он смотрит на всё и тихо произносит:
- Ладно, пока прощай. Но жди, я обязательно вернусь. Никуда они от меня не денутся.

Панкратов в Свердловске, в том же своём двухэтажном деревянном доме, в той же квартире, из окон которой видны те же сараи. Он сидит за столом, перед ним очень старая чёрного цвета с потёртыми кнопками пишущая машинка. Панкратов закладывает чистый лист бумаги и печатает по центру большими буквами слово - УСТАВ, под ним также большими буквами - СОЮЗА РАДИ СВОБОДЫ.

Квартира в Свердловске, просторная, добротно обставленная. В квартире Панкратов и Таня – статная, холёная молодая женщина с тонкими чертами лица.
- А как ты номер моего телефона узнал? - спрашивает Таня, доставая из шкафчика бокалы для шампанского. В ответ Панкратов пожимает плечами, показывая как бы, что это не составляет никакого труда. - Я очень рада, что ты меня нашёл, - продолжает Таня. - А тебя не узнать, ты очень изменился.
- В лучшую или в худшую сторону? - спрашивает Панкратов.
- Да ты всегда хорошо выглядел, - отвечает Таня. - А сейчас вообще. Если приодеть, роскошный мужик! Такими не разбрасываются. Посмотри на свои ручищи. Ну, что пьём за встречу, открывай.
Панкратов откупоривает бутылку шампанского. После первого выпитого бокала Таня приближается к Панкратову и предлагает:
- Давай поцелуемся что ли. Очень давно знаем друг друга, а поцелуемся первый раз.
Панкратов и Таня целуются, не сдерживая себя, страстно и долго.
- Между прочим, - с трудом выбравшись из объятий Панкратова, игриво произносит Таня, - муж сегодня может вернуться домой раньше. А тайное свидание должно быть оправданным.
Легко и без видимых колебаний Таня отдаётся Панкратову…
Таня, с растрёпанными волосами, в лёгком халатике, и Панкратов прощаются у дверей в прихожей.
- Ну и медведь же ты, изломал меня всю, - с одобрительными нотками в голосе говорит Таня. - Но я не против. Поэтому встречаться будем, когда захочешь и когда я смогу. Согласен?
- Надо подумать, - уклончиво отвечает Панкратов.
- Не ломайся, тебе это не идёт, - говорит Таня и чмокает Панкратова в щёку. - Завтра обязательно позвони, и я скажу, где и когда. Я сама всё организую. - И перед тем, как закрыть за Панкратовым дверь, предупреждает, - Если не позвонишь, я обижусь и могу снова надолго потеряться для тебя.
Панкратов уходит. Выйдя из подъезда на улицу, он сплёвывает, будто что-то горькое побывало у него во рту, вытирает губы и вслух произносит:
- Да куда ты денешься.

Панкратов приходит домой.
- Мам! - зовёт он прямо с порога, снимая ботинки. Из кухни выходит мать Панкратова и внимательно смотрит на сына. Панкратов достаёт из кармана бутылку водки. - Я выпить хочу, разогрей там борщу побольше.
- Хм, интересно, - говорит мать, принимая бутылку.
Панкратов на кухне из тумбочки достаёт гранёный стакан и садится тут же на табурет.
- Рюмку возьми, - советует мать и, продолжая с нескрываемым удивлением наблюдать за сыном, спрашивает. - В честь чего выпивка-то, ты же совсем не пьёшь?
- В честь победы, - отвечает Панкратов. - Поэтому я и хочу, как когда-то в одном месте, выпить именно из стакана.
- В каком ещё месте и какая победа? - спрашивает мать.
- Долго рассказывать, - говорит Панкратов, открывает бутылку и наливает полный стакан. - За долгожданную победу! - провозглашает Панкратов и пьёт большими глотками. А, выпив, добавляет. - Хотя, признаюсь тебе, мамочка, не очень радостной оказалась эта победа, с разочарованием. Пусто всё, не по-человечески. Но всё равно победа.
- Опять что-то нехорошее случилось? - вздыхает мать.
- Ничего смертельного, - отвечает Панкратов. - Наоборот, радуйся, никого больше кроме тебя я не люблю, - При этом он наливает ещё стакан водки. - За тебя, мамуля!
- Ты особо-то не увлекайся, - говорит мать. - Если что не так, эта гадость всё равно не поможет.
- Ты права, как всегда, - говорит Панкратов и убирает немного недопитую бутылку в шкафчик над столом. - Но, понимаешь, когда душа не на месте, то надо иногда, наверно, и выпить немного.
- А почему она у тебя не на месте? - спрашивает мать.
- Потому, мама, что умных и смелых людей рядом нет, - отвечает Панкратов. - И потому, что не так всё устроено в этом мире, грязь и серость кругом. Смотришь на всё, и душа ноет. Вот послушай, какой я на днях стих сочинил. - И Панкратов читает:

Расхворалась душа моя бедная,
Что-то шибко ей враз нездоровится,
На глазах прямо жалкой становится.
Кабы хворь-то была ненаследная,
То ещё мог бы ждать излечения
И на долю надеяться славную.
Ведь душа – это всё-таки главное.
А коль выпало ей назначение
Захиреть в недовольстве безропотном,
Вместо кваса вино попиваючи,
Сам добью её, только не знаючи,
Проживу ль без души век свой хлопотный.

- О, господи! - сокрушается мать. – А повеселее ты ничего сочинить не мог? Да и не стих это вовсе, а просто никому не нужное выражение своего плохого настроения. При этом никаких особых причин у тебя для такого настроения нет. Ты что, старик девяностолетний что ли, к постели прикованный.
- Согласен, мама, - говорит Панкратов. - Не стихотворение это, конечно, мура полная, да ещё и неграмотная. Что я поэт что ли. Так просто, от нечего делать, зарифмовываю иногда мрачные мысли и крик души. При этом сам уже не понимаю, чего она бесится, чего ей надо?
- Да что ты так о душе-то своей печёшься, - перебивает его мать. - У тебя одного душа что ли есть. Но никто ведь так не убивается, чтобы угодить ей.
- А зачем жить тогда, мама, если не думать о душе в первую очередь?
- Эх, сынок, смотрю я на тебя и не могу уразуметь, чего тебе надо. Делать тебе, действительно, нечего. У тебя диплом юриста, а работаешь ты каким-то электриком в гастрономе, да ещё на полставки. Почти ничего не зарабатываешь, хотя тебе уже скоро двадцать семь лет исполнится. Займись ты, наконец, полезным делом.
- Пока мне так удобнее, - объясняет Панкратов. - Больше свободного времени и менее на виду. Никто не интересуется моей персоной.
- Ну, а вот зачем тебе свободное время, скажи на милость?
- Чтобы интеллектуальную революцию в стране совершить, - отвечает явно хмельной уже Панкратов.
- Так для этого перегоревшие лампочки в магазине менять надо что ли?
- Ну, ты даёшь, мамочка! - возмущается в ответ Панкратов. - Темнота! Если не понимаешь, не смейся. Просто хватит всем жить по-дурацки.
- А чего тут понимать, - улыбается мать. - И так видно, что ты сам дурью маешься. Какие-то подозрительные субъекты к тебе ходят, о чём-то шушукаетесь допоздна без толку. Лучше бы в театр или в кино сходил. Жил бы нормально, как все живут. Полюбил бы кого-нибудь что ли. Вон, девок вокруг сколько.
- Это не субъекты, а члены новой партии, партии умных, - не обращая внимания на последние слова матери, уточняет Панкратов. - А стремление к свободе по своему определению уже не может быть глупым.
- Знаешь что, - заключает мать, выходя из кухни. - Ложись-ка ты лучше спать. А жизнь сама покажет, кто умный, а кто дурак.

Панкратов у себя дома, в своей комнате, проводит заседание Союза ради свободы. Участвуют человек десять молодых людей. Мы видим, как Панкратов раздаёт всем документы - Устав Союза и «Обращение к гражданам СССР».
- Давайте договоримся, что конечные цели союза пока только в голове и на бумаге, - говорит всем Панкратов. - А на деле для успешного достижения этих целей пока только просветительская работа среди населения и пропаганда идей свободы, распространение запрещённой литературы, содействие повышению гражданской активности в обществе и объединение сторонников в борьбе против диктатуры КПСС, за подлинную демократию и господство ума. Что касается организационной работы и структуры союза, то прошу внимательно ознакомиться с уставом и быть готовыми на следующем заседании сформировать руководящие органы. От должности президента, если доверите, я не откажусь. А сегодня поручение ко всем такое. Надо распечатать обращение в количестве пяти экземпляров и как бы случайно по экземпляру оставить на видных местах, где обычно собирается много людей. В исполкомах, например, в домоуправлениях, в поликлиниках, в сберкассах, в учебных заведениях, на почтамте. Понятно? - Почти все присутствующие в знак одобрения и согласия кивают головами. - А далее в моих планах закончить составление программы союза и написать серию статей на самые актуальные политические и философские темы. Две статьи уже готовы, надо их только ещё немного подредактировать и тоже можно будет распространять.
Участники заседания тихонько и дружно расходятся. Панкратов провожает их до порога, затем возвращается в свою комнату, складывает все документы в чемодан, заполненный ещё какими-то бумагами, и заталкивает его под кровать.

Утром Панкратов собирается на работу.
- Опять ты вчера кого-то собирал, - выговаривает ему мать. - А потом опять почти всю ночь писал что-то. Господи, Саша, сынок, живи ты для себя. Найди ты себе дело по душе и не занимайся ерундой всякой.
- Как раз по душе я и нашёл себе дело, - говорит Панкратов.
- О-ох! - громко вздыхает мать. - Чует моё сердце, добром это не кончится.
В это время раздаётся стук в квартиру. Панкратов открывает двери и видит перед собой молоденького милиционера в звании лейтенанта.
- Здравия желаю! - говорит милиционер и представляется. - Я ваш новый участковый. А вы Панкратов Александр Николаевич?
- Так точно, - отвечает Панкратов.
- Вам повестка, - и участковый передаёт Панкратову повестку.
Панкратов, не закрывая двери, читает вслух «явиться в районный отдел милиции к заместителю начальника, кабинет номер два» и спрашивает:
- А по какому вопросу, в качестве кого и когда?
- Не могу знать, - отвечает участковый. - А явиться вы можете в удобное для вас время.
- Ладно, - говорит Панкратов. - Зайду сегодня после работы.

Панкратов заходит в районный отдел милиции. Из комнаты дежурного навстречу ему выходит подполковник и протягивает для приветствия руку. Панкратов с некоторым недоумением жмёт руку подполковнику и внимательно всматривается в его лицо.
- Да я это я, Кайзер, - улыбается Виктор Краузе. - Если помнишь.
- Теперь вспомнил, - говорит Панкратов. - Здравствуйте или здравствуй, не знаю, как и обращаться, товарищ подполковник.
- На ты, конечно, давай без церемоний, - говорит Краузе и приглашает Панкратова в дежурное помещение. Краузе и Панкратов садятся рядом на большой кожаный диван. - Это я тебя вызвал, - признаётся Краузе. - Расскажи вначале, как живёшь, где трудишься, чем в свободное время занимаешься? Я вот по-прежнему в милиции. Кстати, хорошо, что ты сегодня зашёл, я как раз сам дежурю, больше некому. Представляешь, все в разъездах да на заданиях. Время такое. Ну, рассказывай.
- А чего рассказывать, - говорит Панкратов. - В армии отслужил достойно, как ты и пожелал мне, матери даже благодарственное письмо прислали за такого сына, работаю, не женат, всё.
- Да, подробно и увлекательно, - с улыбкой подытоживает Краузе. - Всё, так всё. А я ведь тебя не просто так пригласил. Узнал, что ты в Москве юридический институт закончил, а по специальности не работаешь. Вот и решил предложить тебе работу у нас. Офицерское звание и капитанскую должность я тебе гарантирую. В партию вступишь, у нас без этого нельзя. Ну, как?
- Благодарю, - не задумываясь, отвечает Панкратов. - Но вынужден отказаться.
- Почему? - спрашивает Краузе.
- Тебе скажу, только как давнему хорошему знакомому, между нами, - говорит Панкратов. - Для нашей партии и работы в органах я родословной чуток не вышел.
- Что ты имеешь в виду? - спрашивает Краузе.
- Не что, а кого, - отвечает Панкратов. - Отца своего, который семь раз судим, а на восьмой расстрел получил.
- Действительно, это может помешать, - поразмыслив немного, соглашается Краузе. - А, если я попрошу, кого надо. Даже лично к министру готов обратиться. Для меня это тоже дело принципа. Дети не должны отвечать за отцов.
- Ну-ну, как раз там, в Москве, тебя очень даже поймут, - говорит Панкратов.
- Может быть, и поймут, - говорит Краузе. - Если я свой пример приведу. Я ведь тоже своего отца не знаю. Он немец поволжский. Мать рассказывала, в начале сорок первого ночью его забрали и увезли на чёрном вороне. И до сих пор мне ничего об отце не известно. Даже по своим каналам узнать что-либо о нём не удалось. То есть тоже, с отцом у меня не всё благополучно. Но ничего, мандатную комиссию я прошёл когда-то и в школу милиции меня взяли.
В это время стало слышно, как по рации в дежурке сообщают о происшествии. Рация работает с помехами и понятно только, что ограблен какой-то магазин и ранен кассир.
- Извини, мне на выезд, - прослушав сообщение, говорит Панкратову Краузе, быстро поднимается этажом выше, тут же возвращается с женщиной-офицером и усаживает её на место дежурного. - Остаёшься вместо меня, - приказывает ей Краузе. - Будь постоянно на связи.
- Может, поможешь? - уже на улице возле милицейской машины просит Панкратова Краузе. - Поедем вместе, сам же говорил когда-то, что преступников ненавидишь.
- Неохота, - отказывается Панкратов, но спрашивает. - А что за магазин?
- Гастроном на Комсомольской, - отвечает Краузе.
- Тогда другое дело, - сразу соглашается Панкратов и садится в кабину рядом с Краузе. - Тогда ладно. Я ж в этом гастрономе работаю электриком. Да и название улицы мне небезразлично.

Зимний вечер, уже темно, освещение на улицах включено. Вдвоём Краузе и Панкратов подъезжают к большому магазину с вывеской «Гастроном». У входа их поджидают взволнованные работницы магазина. Появление Панкратова, бодро выскочившего из милицейской машины, их очень удивило.
- Панкратов, ты? - восклицает одна из женщин в накинутой на плечи дорогой шубе.
- Потом объясню, - говорит ей Панкратов и представляет её Краузе. - Это директор магазина, товарищ подполковник.
- Где они? - спрашивает Краузе.
- Только что убежали, - взволнованно отвечает директор. - Их трое, все молодые. Мы сами хотели их задержать, но они вырвались и убежали.
- Куда, в какую сторону? - опять спрашивает Краузе.
- Вон туда, к тем домам и гаражам, - указывают наперебой директор и стоящие рядом женщины.
Краузе и Панкратов бегут по натоптанной в снегу дорожке в указанном направлении. Краузе бежит медленнее и отстаёт.
- Возьми хотя бы одного, - просит он вырвавшегося вперёд Панкратова и на ходу вынимает из кобуры пистолет.
- Возьму, - обещает Панкратов и ускоряет бег. - Куда они денутся.
Панкратов, забежав за гаражи, первым видит убегающих грабителей. Перед жилыми домами они разделяются, один из них бежит вдоль пятиэтажки. Панкратов устремляется за ним, а Краузе за теми двумя, что свернули направо, в сторону какого-то нежилого здания и длинного забора. Панкратов догоняет бандита и пинком сзади сбивает его с ног. Тот падает, шапка при этом с него слетает, и он сильно ударяется головой о тротуар. Панкратов наклоняется над ним, переворачивает его на спину и при ярком свете фонаря у дома узнаёт в нём Духа. Панкратов шлёпает Духа по щекам, чтобы привести его в чувство, но бесполезно. В этот момент слышится выстрел из пистолета. Панкратов затаскивает Духа в подъезд, укладывает его под лестницу и убегает на звук выстрела.
Прибежав на выстрел, Панкратов видит, как Краузе держит двоих других бандитов под прицелом - с поднятыми руками они стоят в тупике двора, у забора.
- Извини, не догнал, - обманывает Панкратов Краузе. - Как сквозь землю провалился.
- Ничего, отыщем, - говорит Краузе. - Эти к нему приведут.
Панкратов и Краузе вместе отводят пойманных бандитов к милицейской машине.
- Обратно со мной поедешь? - спрашивает Краузе.
- Поздно уже, - отказывается Панкратов. - И отсюда домой ближе.
- Тогда спасибо. А я ещё тут задержусь, побеседовать надо. И что с кассиром выяснить. Но к нашему разговору мы ещё вернёмся.
- Нет, Виктор, исключено, - решительно говорит Панкратов. - Вы уж там как-нибудь без меня.
И, пожав Краузе на прощание руку, Панкратов возвращается к дому, возле которого он поймал Духа. Дух в том же подъезде, сидит на ступеньке лестницы, тихо стонет и покачивает головой. Видно, что Дух не пришёл ещё в нормальное состояние после падения. Панкратов подбирает шапку и надевает её на голову Духа. Дух смотрит на Панкратова и узнаёт его.
- А-а, Панкрат, - произносит Дух. - Так и знал, что ты легавым заделаешься. Ну, и куда ты сейчас меня потащишь, в мусарню свою?
- Ошибаешься, - говорит Панкратов. - В гости хочу тебя пригласить, для того и поймал.
- Ни хрена себе приглашение, - ворчит Дух. - Чуть башку не отшиб.
- Вот и пойдём ко мне, полечим её.
Панкратов помогает Духу подняться, и они уходят.

Зайдя в квартиру, Панкратов знакомит мать с Духом.
- Вот, мама, тот, с которым мы десять лет назад вместе на стройке работали. И даже в армии встречались, представляешь. Пожалуйста, приготовь нам чего-нибудь на закусон.
- А как хоть зовут-то твоего знакомого? - спрашивает мать Панкратова.
- Как тебя зовут? - спрашивает у Духа Панкратов. - В ответ Дух молча закатывает глаза, будто вспоминает своё имя, но не может вспомнить. - Ладно, мама, не обращай внимания, он сегодня головой ушибся немножко. На память, видать, подействовало.
- Но ты-то помнишь, как его зовут?
- Разумеется, его зовут Дух.
- А с твоей головой всё в порядке, сынок? - опять спрашивает мать Панкратова. - И ты действительно знаешь, кого домой к себе привёл?
- Знаю, мама, знаю. Просто что-то в сердце ёкнуло, когда его встретил. Посидеть, поговорить захотелось, стройку вспомнить, армию.
- Ну, смотри, - говорит мать и уходит на кухню.
Панкратов заводит Духа в свою комнату и усаживает его в кресло.
- Подожди тут, - говорит он Духу. - Пока я за горючим сгоняю, как Загвозкин говорил, помнишь? - Панкратов берёт деньги и уходит из дома.
Духа один в комнате Панкратова, не сидит на месте, а встаёт и начинает осматривать помещение так, будто выбирает, что можно украсть. Дух шарит по полкам на стене, заглядывает в ящики комода, в письменный стол, под кровать, вытаскивает из-под кровати чемодан, открывает его и читает названия документов. Мы видим в руках у Духа всё тот же УСТАВ СОЮЗА РАДИ СВОБОДЫ и «Обращение к гражданам СССР». Дух закрывает чемодан, берёт его и незаметно для матери Панкратова выходит из квартиры на улицу.

Краузе и Панкратов в следственном изоляторе Управления Комитета государственной безопасности СССР по Свердловской области.
- Чемодан твой принёс к нам этот самый Дух, - говорит Краузе. - Который давно уже у одного нашего сотрудника осведомителем числится и сдал ему многих своих дружков. А тот сразу, ни с кем не посоветовавшись, передал всё содержимое чемодана в КГБ. Я сам узнал об этом случайно. Чекисты же накануне 60-летия Октября рвут и мечут, всего боятся, на воду дуют и готовы раскрутить тебя и твой союз или партию на всю катушку. Надо искать выход, Саша, не садится же тебе по 70-ой за антисоветскую агитацию и пропаганду. Во-первых, по уголовному кодексу за такое до семи лет схлопотать можно. А, во-вторых, как с такой судимостью дальше-то жить, она ж относится к государственным преступлениям. Лучше уж пару лет за банальную кражу отсидеть. Да ты сам юрист, и понимаешь это не хуже меня. Ну, чего ты молчишь? Вот где, например, ты взял пишущую машинку?
- В том же гастрономе, - отвечает Панкратов. - Машинка была сломана и валялась как хлам на складе в подвале. Я взял её с разрешения директрисы отремонтировать, попользоваться какое-то время и вернуть. И вернул бы обязательно.
- Тогда предлагаю так, - после некоторого раздумья говорит Краузе. - Ты специально сознаешься, будто пишущую машинку украл с целью продажи, деньги нужны были. Директриса кражу подтвердит, я ей объясню, что к чему. И больше вообще ни в чём ни под каким предлогом сознаваться не будешь. С госбезопасностью я тоже договорюсь, чтобы по их линии ничего не проходило.

Зал заседаний районного суда. Судья оглашает приговор Панкратову:
- Приговорить Панкратова Александра Николаевича к лишению свободы сроком на два года по части первой статьи 89 УК РСФСР «Хищение государственного или общественного имущества, совершенное путём кражи» с отбыванием наказания в колонии общего режима.
После оглашения приговора Краузе первым подходит к Панкратову.
- По-другому не вышло, - говорит он. - Комитетчики условие поставили, никакого штрафа или исправительных работ, только лишение свободы на пару лет как минимум. Да ещё эта твоя московская история повлияла. Стало известно, почему ты уволился.
- Всё равно, спасибо тебе, Виктор, - говорит Панкратов.
В это время к Панкратову подходит мать. Она не плачет, горестно смотрит на сына, слегка качает головой и говорит:
- Я ведь предупреждала, что добром это не кончится. Не зря, выходит, всё время боялась, что ты попадёшь туда же. И что же теперь будет с тобой, сыночек ты мой дорогой. - При этом в голосе матери прозвучал не вопрос, а какая-то глубокая тревога и предполагаемые ею нежелательные события в будущем.
- На рожон там зря не лезь, - наставляет Краузе. - Про отца твоего на зонах знают. По крайней мере, старые авторитеты и те, кто давно сидит, его точно помнят. Я поинтересовался уже. Но с беспредельщиками не корешись.
- Да не переживайте вы за меня, - говорит Панкратов и обнимает мать. - На Руси любой опыт пригодиться может. А чего, мамочка, ты боишься, не будет. Ты же меня знаешь. Я всегда жил и буду жить по своему разумению. Я всё могу. А всех всемогущих у нас в стране либо садили либо они сами садили. Никто никуда не денется. Всё ещё впереди.

Конец семидесятых.
Территория колонии, большие сугробы снега, высокий забор с колючей проволокой, вышки с охранниками в тулупах, помещение для заключенных. В углу на нижней койке сидит Панкратов с гитарой, перебирает простые аккорды и что-то тихонько и невнятно поёт, как бы сам для себя. Рядом на других койках тоже заключенные, тоже сидят или лежат, двое в карты играют. Видно, что все они не новички на зоне, публика бывалая.
- Панкрат, оставь инструмент в покое, - просит Панкратова один из картёжников, который заметно старше других, на вид почти старик. - Отец твой лучше играл, сам слышал, в натуре. И петь любил, романсы даже пел, Есенина, простой братвы не стеснялся. А пахан был знатный, каких нету уже, сколько зон и городов под присмотром держал. За то и вышка ему постоянно светила. Говорят, под указ какой-то попал. Хотя он ничего плохого не сделал, разобрался просто кое с кем по воровскому закону. А что за указ, не знаешь, ты же юрист?
- Был такой указ, - немного подумав, отвечает Панкратов. - Точно не назову, но что-то вроде указа об усилении борьбы с особо опасными преступлениями. А действовал он тогда или нет, не знаю.
- Да, жил когда-то уважаемый человек и сгинул, почём зря, земля ему пухом. Только где она, землица его, - грустно вздыхает старый зек. - Ладно, не дело это - прошлое ворошить, лет пятнадцать уж минуло. У тебя зато всё впереди ещё. Правда, ты что-то подзадержался к нам.
- А всё пробовал по-другому пожить, - говорит Панкратов.
- Ну, ты даёшь, - ухмыляется зек. - А тебя не учили в твоём юридическом институте, что судьбу не обманешь, сколько не пробуй. Это не карты. Многих заносит сюда случайно, как мусор во двор. И место им у параши. А ты не такой, к тебе так просто не подступиться, каждый угрозу чует. А самому тебе и на воле скучно и здесь особо не развернёшься. Масть на тебе такая с рождения. И масть и власть, и там и тут. И никуда ты от себя не денешься. Применить надо это только с умом. Я думаю, применишь. Но потом. А пока откладывай балалайку свою и присоединяйся к нам.
- Нет уж, тогда без меня, - отказывается второй игрок в карты, кивая в сторону Панкратова. - Похоже, батя не только скулы сворачивать его научил и по фени ботать. Короче, с теми, у кого всегда все козыри на руках, я не играю. Пусть лучше сбацает для души чего-нибудь, как умеет.
- А я всегда готов, - охотно соглашается Панкратов и провозглашает. - Премьера для избранных.
После этих слов он усаживается с гитарой поудобнее и поёт:

Вот опять я вдали
От излюбленных мест,
И опять давит ночь беспокойная.
Будто душу свезли
За кладбищенский крест
Или бросили в яму помойную.

Все мечты мои здесь
Превращаются в прах.
Всё мне в тягость, как в тягость и я всему.
Прямо в петлю хоть лезь,
Так мне плохо впотьмах.
Где же ты, моё солнышко ясное?

Что же гонит меня
По дорогам чужим,
Что ищу я в краю неприветливом?
Разве светлого дня
Мне под кровом родным
Не хватает для счастья заветного?

Погулял и пора
Возвращаться домой
К тихим снам, охраняемым матерью.
Дотяну до утра,
И с пустою сумой
Пусть мне будет дороженька скатертью.

Отбыв весь срок заключения и покинув колонию, Панкратов едет домой на поезде. Вагоны старые, холодные, пассажиров немного, почти все они угрюмого вида, мало разговаривают. Панкратов часто выходит в тамбур вагона. Стоит один, не курит, а просто смотрит в окно, за которым проносится унылый северный пейзаж.

Весенний солнечный день, железнодорожный вокзал Свердловска. На привокзальной площади Панкратов садится в автобус. Через какое-то время по маршруту автобуса открывается панорама новостроек. Автобус проезжает мимо одного из строящихся многоэтажных домов. Вагончики строителей стоят вблизи дороги. Панкратов задумчиво смотрит на них, потом вдруг срывается с места, подходит к водителю и просит его:
- Останови здесь, братан, очень нужно.
Автобус останавливается. Панкратов выходит из автобуса и направляется к строительным вагончикам. За несколько шагов до них Панкратова обгоняет молодой парень в рабочей одежде и с бухтой провода на плече.
- Алё! - окликает его Панкратов. - Ты электрик?
- Не электрик, а электромонтажник, - обернувшись, уточняет парень.
- Ну, извини, - улыбается Панкратов и спрашивает. - А не знаешь ли ты случайно бригадира Николу Загвозкина?
- Знаю, - отвечает парень.
- А где он сейчас, на каком участке?
- Да здесь он, вон в том вагончике. Я туда и иду.
- Позови его, будь другом, - просит Панкратов. - Скажи ему, что Панкрат вернулся.
- Без проблем, сейчас позову, - соглашается парень.
Через минуту дверь указанного вагончика широко открывается и на ступеньках появляется Николай Загвозкин, совсем седой, в расстёгнутой телогрейке, в сапогах с загнутыми голенищами. Загвозкин какое-то мгновение всматривается в стоящего чуть поодаль Панкратова, узнаёт его и прямо по грязной луже быстро идёт к нему. Загвозкин и Панкратов без слов крепко, по-мужски, обнимают друг друга. При этом на безымянном пальце левой руки у Панкратова видна наколка - перстень с трефовым крестом…

*****

Рукопись депонирована в ИОН РАН, Рег. № 3283-ЛП/2




Читатели (181) Добавить отзыв
 

Проза: романы, повести, рассказы