Подземный переход

Ерицян Рубен

ПОДЗЕМНЫЙ ПЕРЕХОД.
Содержание

Глава 1 Я проснулся.
стр.
Глава 2. Отец.
стр.
Глава 3. "Медный таз".
стр.
Глава 4. Так жить нельзя!
стр.
Глава 5 «МУРЗИЛКА»
стр.
Глава 6. Преступное сообщество,
стр.
Глава 7. Экспроприация - экс.
стр.
Глава 8. Эпилог
стр.



Глава 1 Я проснулся.


Наконец-то я проснулся! Я - это громко сказано! Одна пустота. Невесомость. Процесс просыпания не сулил ничего приятного: голова тяжёлая, сердце слабое, а во рту - общественная уборная! Следовательно, я вчера «сильно» выпил. А кто я вообще такой? Ясно было одно - пьяница и алкоголик! Это было очевидно, потому что мучительно стыдно. До того стыдно, что хотелось плакать. Глаза слиплись и тяжёлые веки не открывались.
Приложив усилия, я открыл глаза: спал я в гостиной, на диване, следовательно - вчера меня не пустили на супружеское ложе! Когда же я пришёл домой, и главное - как? С некоторых пор, после немереных излияний, я перестаю что-либо помнить. Знаю точно, что пришёл сам, потому что за всю свою сознательную жизнь - а мне всё-таки сорок три года - приводили меня всего два раза. Я был более чем уверен, что нормально держался за столом и самостоятельно вернулся домой, но после того как лёг - отрубился окончательно! От усталости!
Я очень устал! Ничего, сегодня воскресение и не надо работать.

Последние десять лет я постоянно думаю о деньгах, потому что мне надо кормить семью, а денег постоянно не хватает. Так и в этом месяце: я заработал несколько тысяч долларов, а в остатке - несколько сотен, не более пятисот. После платы за квартиру и ещё ряда обязательных платежей и транспортных расходов, осталось не так уж и много. По всем показателям я должен быть, так называемым, «средним классом», не говоря уже о государственной статистике, согласно которой люди с таким доходом в России считаются просто нуворишами.
«А я беден как церковная мышь!» - констатировал я, вернее, это ощущение просыпалось вместе со мной.
На сколько же не сходится статистика с жизненными реалиями. ''Один пишем - два в уме''; "кому война, а кому мать родная" - два незыблемых принципа, существующих на «постсоветском» пространстве. Я в этом уверен! А заработать было очень нелегко. Иногда, после рабочего дня я, в буквальном смысле, валился с ног.
Производить и сбывать свою продукцию в этой стране, заваленной импортом - задача не из лёгких! Тем более - продукцию, полученную металлообработкой. По профессии я инженер!

Заставив себя встать с дивана, я заглянул в спальню: там спала жена и двое моих детей. Мы женаты уже десять лет. Она на десять лет младше. Сценарий сегодняшнего дня, по крайней мере, утра, был очевиден: меня будут «пилить» как старое полено. И ничего мне не поможет! Разговоры на тему: «я тебя десять лет учу -, что: нельзя на следующий день доставать человека! - надо потерпеть; я уже взрослый и меня уже не изменишь; семья это такая форма общежития, при которой все общеживущие должны чувствовать себя комфортно», сегодня окажутся малоубедительными. Сегодня будет битва, только я к ней не готов. Не готов ни физически, ни духовно. Я уже не тот! Вот, когда мне было тридцать три, а ей двадцать три, тогда ситуация не выходила из-под контроля. Я был достаточно успешен, достаточно молод, красив и достаточно красноречив. Но это было! Было.

«Пока все спят, необходимо собраться мыслями»: думал я, надевая спортивный костюм.
Лучшего места, чем кухня в нашей «съёмной», двухкомнатной квартире в Москве, не найти.
Я вышел из гостиной, прошёл по небольшому коридору, мельком, нехотя посмотрел в зеркало, увидев мужчину среднего возраста, ростом - метр восемьдесят, плотного телосложения, с чёрными волосами, с небольшой проседью, крупными чертами слегка продолговатого лица. Общее впечатление портили только влажные и от этого блестящие глаза - они были грустными!
«В каких только «съёмных» квартирах я не жил все эти двенадцать лет?»: подумал я, усаживаясь на сидение кухонного «уголка»: «Ну ладно, об этом потом, а сейчас главное - вспомнить вчерашний день».
Да! « Здесь помню; там не помню». «Доцент» упал с верхней полки! « Как шлем брали» - то есть за стол садились - помню! Обычные разговорчики, типа: «чтоб не вильнуло» - помню!
"Гадюшник ", почему-то названный « КАФЕ», находился на территории местного рынка и не подразумевал иной формы общения: короткий спич на языке сотового телефона; чоканье и опрокидывание. Сколько же было опрокидываний? Судя по сегодняшнему состоянию - было выпито море водки! И ничего с этим уже не поделаешь. И не впервой! И всё бы было ничего, если бы не это гнетущее и беспокойное чувство. Что-то там ещё было! Был какой-то разговор. Надо позвонить Льву и узнать, как вчера закончилось застолье.

С возвращением Льва из Австрии многое изменилось в моей жизни. Как и тогда, когда он появился в нашем «4-б» классе. О, боже, сколько же лет прошло!?
Лев был второгодником. Уму непостижимо, как можно остаться в четвёртом классе? Лев заболел и пропустил целый учебный год. Похож он был, да и сейчас также, на нашкодившего ежа: прямые, русые волосы торчали во все стороны; острый нос; колючие глаза - типичный ёж, только неугомонный и затейливый. Лев был заводилой во всей нашей компании. Всё у него получалось дерзко, смешно, даже нагло, но всегда интересно. Мы оба жили в центре столицы Армении - Ереване!
«Столица Солнца! Розовотуфовый, ультрафиолетовый шок! Как же я по тебе соскучился!», - промелькнуло в голове, зацепив целый пласт воспоминаний, которые всплывали, возвращая меня к жизни.
Я включил электрический чайник, насыпал в чашку растворимый кофе, закурил, и стал ждать пока вскипит вода.

Лев полукровка : наполовину ассириец - наполовину русский, или ещё кто-то. Он и сам толком не знает, потому что никогда не видел своей сбежавшей матери. Мы из очень разных семей. У меня отец был Генеральным директором крупного промышленного объединения, а у Льва - маляром. В детстве нас объединяло одно - мы любили книги! Читали всё подряд: от Жюля Верна до Эмиля Золя; от «Республики Шкид» до «Золотого осла» Апулея.
Эту книгу Лев «притаранил» неизвестно откуда вместе с самиздатовскими эротическими рассказами, приписываемыми Алексею Толстому, и маркой Адольфа Гитлера. Взамен он взял 4-й том «Всемирной истории».
«Кстати, надо попросить её обратно. Интересно, помнит ли он об этом?»: неожиданно, вспомнил я.
Как-то у Валерия Харламова спросили, есть ли у него ценные книги? Харламов ответил, что есть.
« И, какие же?» - спросил журналист
«Те, которые ребята взяли почитать и вернули».
С эротическими рассказами застукали Жорика - сына школьной уборщицы, которая почему-то поздно спохватилась и отдала его в первый класс, когда ему было уже девять лет.
«Наверное, не могла наглядеться на любимое чадо»: усмехнулся я.
К шестому классу Жорик научился читать, но очень медленно. За этим увлекательным занятием его и застали. Изумлению преподавателя не было предела. Вызвали в школу отца Жорика, который недавно «откинулся» с «крытой» - и тут такое «западло»! Он не сразу осознал причину, был удивлён - чтение книги является «криминалом»? - да, и был горд - его мальчик стал образованным человеком, единственным в семье! Как ему объясняли, что читал его сын - осталось неизвестно, но родитель сделал вывод, что учёба не совсем правильное занятие для повзрослевшего сына. Георгий ушёл со школы и устроился в зоопарк - смотрителем верблюдов.
Мы со Львом, иногда, срывались с уроков и навещали Жорика и его питомцев. Покататься на верблюдах - стало для нас излюбленным занятием. Лёлик, с присущим ему артистизмом, изображал бедуина и гортанно вопил, якобы, арабские мотивы. В дальнейшем оказалось, что он просто ругался на ассирийском. Проехав два круга по просторному вольеру, бережно обращаясь с животными, мы - весёлые прогульщики - шли «бомбить» местные фруктовые сады. Наглость Лёлика не знала предела - он обирал деревья буквально в присутствии хозяев урожая. Хозяйка начинала кричать и стыдить нас из окна своего роскошного, собственного дома, на что Лёлик, потроша ветки вместе с листвой, нагло заявлял:
- Прошу не беспокоиться! Мы пионеры! Идёт плановая экспроприация урожая - "продразвёрстка" называется! Излишки надо сдавать! На нетрудовые доходы живёте, товарищи!
Если хозяйка была дома одна, то, как правило, просила «экспроприировать» не ломая ветки, но это случалось редко. Обычно хозяюшка начинала вопить намного громче и на её стенания выбегал сам садовый абориген с угрозами переломать пионерам ноги. Лёлик занимался лёгкой атлетикой и ему было легче, чем мне. Наученный опытом, я рвал с места, как только крики хозяйки переходили в истерику. Лёлик же успевал отбежать, ошарашить садового пигмея отборным матом и продолжить неуловимый бег. Бегал Лев хорошо! Тренер, товарищ Валера, пророчил ему большое будущее. И не знал он, что его любимый ученик бегает по улицам, на ходу задирая короткие юбки ереванским модницам. Да, в Ереване всегда неплохо одевались! Репатрианты с разных стран мира получали из-за рубежа посылки с одеждой, которую реализовывали через комиссионные магазины. Однако, обладательницам мини юбок и стройных ножек, проходящим по центральной улице города, где находилась школа, определённо не везло - пятиклассник Лев не давал им прохода, устраивая показательное шоу, которое наблюдала вся наша «торсида»: я - Буба; Понч; Бульдог; Пёс; Жорик и даже образцово-показательные братья-близнецы Бухтыевы. С лёгкой руки второгодника Льва, изначально затруднившегося их отличать, братья стали просто - БухтаБарахтой. Как же они были похожи, Бухта с Барахтой!? Поговаривали, что иллюзионист Кио хотел их использовать при проведении своих фокусов. Образцовыми братья были из-за строгости родителей, заставлявших их посещать все мыслимые и немыслимые кружки и секции, что не мешало им наблюдать шоу вместе со всеми.

И всё-таки - основным увлечением детства были книги! Лев увлекался историей и исторической литературой. Историю он до сих пор изучает, а тогда, в начале семидесятых, к сожалению уже прошлого столетия, он эпатировал нас своими высказываниями: о происхождении русских князей; о, как сейчас говорят, «нетрадиционных» связях Петра Великого со своими подданными, тогда это называлось проще; и о многом другом. Эпатаж был и остаётся неотъемлемой частью его натуры.
Впрочем, благодаря Льву я многое для себя открыл: от Джеймса Брауна до Владимира Высоцкого. Высоцкого мы слушали вместе с хитами ансамбля «Братьев Жемчужных»: «Поспели вишни в саду у дяди Вани», «Сын поварихи и лекальщика..», и тому подобное, и то, что он большой поэт нам стало ясно немного позже. Но больше всех мы балдели от «Led Zeppelin». Старый, ламповый, выпуска конца пятидесятых, магнитофон Льва готов был разорваться под завывание Роберта Планта. Мы же летали, распустив крылья, словно эта «Лестница в небо» открылась перед нами и мы уже по ней взобрались и свободно парим. Свободно! Свободней не бывает! Иногда и сейчас, когда меня заедают жизненные обстоятельства, я «врубаю» «Led Zeppelin» и парю, парю.
«Я снова свободен! Поднимусь по лестнице в небо и улечу! Улечу от вас меркантильные твари, жеполезы, гниды всех мастей и окрасок. Ненавижу! Ненавижу!
Ну ладно, ладно, пора и успокоиться, а то «господин Кондратий» не дремлет и может, в мои сорок три года, ударить по «кумполу». А, мне ещё детей растить и поднимать! Надо включить какую-нибудь «канареечную» музыку и успокоиться».

Я затушил сигарету, оглядел недавно отремонтированную - вместе со всей квартирой - кухню, налил кипяток и размешал растворяющуюся массу.
«Мир должен быть заполнен ласкающими звуками! Лучше завести канарейку, но её же надо, к тому же, и кормить! А, вот, радио - кормить не надо!».
Я встал и направился к приёмнику, висящему на стене. После того, как был произведён ремонт, супруга попыталась выбросить старый приёмник, но я его отстоял, так как привык, просыпаясь с утра, слушать привычный гимн и, в дальнейшем, последние новости. Гимн давал ощущение того, что в жизни мало-что изменилось, чего нельзя было сказать о новостях.
«Интересно, кто же всё-таки изобрёл радио?», - в памяти всплыл, старый, «бородатый» анекдот, разъяснявший всё по-своему.
Американцы - Маркони! Наши - Попов! Французы - «Мы изобрели миньет!»; наши - «Ни фига, ни фига, еще в указе Петра Великого сказано: Дайте боярину Буйносову так в рот, чтобы искры из глаз полетели! Кстати, это первое свидетельство того, что мы изобрели электричество!».
Желание быть первыми само по себе похвально. ДИП - догоним и перегоним - так назывался даже токарный станок, выпускаемый в СССР. Мы первые всегда и во всём! Сейчас - мы первые капиталисты, первые демократы! Однако, как всегда, когда-нибудь, надо будет канонизировать отца-основателя нынешних образований, СНГ, американского президента Билла Клинтона, которому по праву будет принадлежать место в Мавзолее.
«Что это за СНГ - никто, никогда не поймёт! Тавтология заложена в самом названии - нечто, наподобие: Девочка Женского Пола»: думалось мне уже за чашкой кофе.
Таковы исторические реалии. Единственное, чего не хватает Клинтону, так это народной канонизации. Всё-таки он далековато находился все эти годы, и из-за этого на одной шестой части суши ничего друг с другом не стыкуется, даже праздники. Неизвестно, что надо праздновать!? Наверное - «День принятия налогового кодекса». Вот уж, поистине, народный праздник: с народными гуляниями; забавами; играми и игрищами. А, на гербе должен красоваться саксофон, или ещё лучше, если уж всё так разбалансировано и непонятно - корень минус 3-ей степени от Х-а минус 4-ой степени. С лозунгом - «Колбаса без очереди!». А вместо гимна необходимо объявлять минуту молчания, после которой могут быть рукопожатия, а кое-кто мог бы и прослезиться.
Людей можно ко всему приучить - события последних двадцати лет это подтверждают. Можно приучить, если следовать определённым канонам. Ведь удалось же, в своё время, канонизировать американского президента Джона Кеннеди - личность достаточно неоднозначную - поставившего своей деятельностью человечество на грань уничтожения, естественно - не без участия лидера СССР Никиты Сергеевича Хрущёва. Само по себе имя Кеннеди не выдержало бы испытания временем и его неразрывно связали с любимицей миллионов Мэрилин Монро.
Народная канонизация, несомненно, является базовой или - основополагающей! Без неё затруднена, или недолговременна, политическая канонизация, которая основана на силе режима. Коммерческая же - весьма затратная. В чистом виде вышеперечисленные формы встречаются редко.
История же с убийством Кеннеди оказалась странной. Убийца президента Ли Харви Освальд долгое время жил в Советском Союзе, если не ошибаюсь, где-то в Минске, и даже был женат на гражданке СССР. Возможно, и естественно - был завербован. Освальда застрелил Джек Руби, который, «оперативно» скончался в тюрьме от цероза печени. Так ведь оказалось, что Руби никакой не Джек, а обыкновенный Яков Рубинштейн - музыкант, то есть «лабух» одного из московских ресторанов. Об этом в журнал «Огонёк» писали читатели, хорошо его знавшие. Если это так, тогда получается, что лидеров обоих государств устранили от власти в результате совместной договорённости политических элит этих государств, достигнутой при урегулировании «Карибского кризиса».
Вот и сейчас: они могли бы договориться и привести Билла Клинтона руководить этим СНГ, предварительно женив его на одной из эстрадных прим, если, конечно же, кто-либо из них согласится. Другого пути для спасения реформ просто-напросто нет! Развалить «Империю Зла» - развалили, а как жить на «территории озлобленности» - сказать забыли! Вот, пусть приедет и скажет, а то «отцы местных демократий» уже давно «лыка не вяжут». От наследия прошлого не осталось и следа - ни в духовном плане, ни в теоретическом - бесправие большей части населения более чем очевидно! От наследия Ленина остался только Мавзолей. Во всём цивильном мире благодаря, а может и вопреки, Ленину, развернули социал-демократические процессы - но только не у него на родине! Новые буржуа, работодатели, просто упиваются безграничной властью - процветает самая обычная работорговля; монопольный бандитизм - а заработная плата просто смехотворна; принцип интернационализма попран на всём постсоветском пространстве - процветает самый оголтелый неонацизм, чванство, хамство, байство и целый букет человеческих пороков. Кто же ожидал, что «советикус» так вороват?
Надо бы сходить в Мавзолей, а то прошлая попытка была неудачна. Правда, она была в далёком 1968 году, когда по приезде в Москву мама решила посетить ГУМ, а до его открытия оставалось ещё минут сорок, и она заняла очередь в Мавзолей.
Погода была прохладной, действие около Мавзолея оказалось чрезмерно пафосным, а я, семилетний, ужасно боялся мертвецов. В результате, начал проситься: «пописать». Пришлось оставить очередь и искать укромное место, так как до туалета я бы не дотянул.
К какому виду исскуства принадлежит Мавзолей Ленина? С архитектурной точки зрения он не имеет явных признаков шедевра. Действие около Мавзолея явно театрализовано. Скорее всего, весь комплекс имеет отношение к театру, возможно, это симбиоз театра с чем-то.
«Вот это "что-то" и трудно определить, возможно - с икебаной», - продолжал размышлять я.
Икебана у меня всегда ассоциировалась с мертвечиной. Театрализованная икебана! Данный вид исскуства, несомненно, требует изучения. Если убрать театрализованность - получится обыкновенный пантеон, который можно перенести в более приспособленное для этого место, при соблюдении всех мероприятий по сохранению тела, и тогда к этому памятнику - «не зарастёт народная тропа!». Но, как же быть с театром? Театром страха! Без страха, без его символов, на этих территориях ничего не решается.
«Да! Что только не приходит в голову с похмелья? С убийством Кеннеди и Мавзолеем Ленину разобрались - можно ещё по чашечке кофе».

Светало. Солнце пыталось пробиться сквозь непроглядный туман, рассеивая тёмные облака. Я пытался сконцентрировать мысли на чём-нибудь существенном и практически необходимом, но это мне удавалось с большим трудом. Слабое сердце неважно подавало кровь к мыслительному аппарату, от чего появлялись нерадостные мысли о себе.
«Вечно меня заносит не в те дебри! Ну, спрашивается, какое тебе дело до Мавзолея, и тем более - до Кеннеди? Так уж я устроен, прямо скажем - глупо устроен! Вечно попадаю в какие-то неприятные ситуации, вызываю ненужные споры».
Вот на днях - мирно сидели в компании и беседовали на отвлечённые темы. Компанию мне с женой составила чета московского бизнесмена средней руки, с которым у меня намечались краткосрочные партнёрские отношения. Супруга бизнесмена насмотрелась передач о вреде генетически модифицированных продуктов и объявила им непримиримую войну. Прямо за столом! И всё бы ничего, если бы она не развернула орудия на нас с женой: якобы, вот, она следит за чистотой питания, а мы? - не хватит, сами едим всю эту гадость, а ещё и детей ею кормим!? Ну, уж это было слишком! Я стал вежливо «выступать», мол: «генетической модификацией занимался ещё дедушка Мичурин, и ничего - все мы как-то выросли, а вот она потребляет эту, как она говорит, «гадость» в виде только что выпитого французского вина». Французскую виноградную лозу давно модифицировали, правда, методом in vito, чтобы его тля не изъедала, и - если тля бежит от лозы, то зачем же человек потребляет виноград? Я стал развивать эту тему и получалось, что все продукты, имеющие хороший товарный вид и вкусовые качества, генетически модифицированы. Получалось, что дама, потребляя всё на её взгляд хорошее, потребляет больше всех этой «гадости».
Вечер был испорчен! Примерив на себя лавры поборницы за чистоту питания, дама не хотела с ними расставаться. Видимо, тема не раз обсуждалась в её кругу и она считала себя "чистопитающимся" человеком, и это выгодно отличало её от других. Дама явно обиделась и не могла мне простить ни дедушку Мичурина, ни тем более - французского вина. В результате переговоры с ёё супругом зашли в тупик: он посчитал, что с таким несговорчивым человеком не стоит иметь дела; я зря потратился на хороший ресторанчик.
«А, мог бы иметь неплохую прибавку к своему ежемесячному доходу, если бы поддакивал или, в крайнем случае, промолчал. И какие же мы после этого интеллигенты?» - вопрошал я себя, как герой Шукшина.
«Ничего будем искать дальше. На то я и бродяга!», - приободрил я себя, но беспокойное чувство не покидало меня.

И всё-таки, о чём же вчера шёл разговор? Лев о чём-то спрашивал Пса. Пёс что-то сделал для него и докладывал.
- «Крендель» уже созрел, Лёва! Пора действовать!
- Ты точно уверен!? Ошибки быть не должно! - сказал Лев.
- Он сейчас совершенно один. Семью отправил на отдых в Египет, а сам пустился в загул. Пьёт как лошадь, гуляет с девками уже второй день. У нас в запасе ещё полторы недели, - докладывал Пёс.
- Времени много не бывает! Мы и так уже пол-жизни «профукали». Надо ещё Светку подготовить. Заметь, самым дорогим рискую! - сказал Лёва и опрокинул очередную порцию водки.
Мы последовали его примеру. Я решительно ничего не понимал, но в одном был согласен: мы и так жизнь «профукали». Я уж - точно! Однако водка начинала действовать, давая положительный эффект.
- Давай, без Светки! Может - найдём кого-нибудь со стороны? Дело всё-таки рискованное. В таком деле всякое может случиться, - рассудительно говорил Пёс.
- Со стороны возьмём и точно провалимся - все должны быть свои! Бубу поставим в известность ближе к делу, - загадочно произнёс Лев.
- Что это вы затеяли, что меня будете «ставить в известность» в последний момент? - скорчив гримасу, начал возражать я. - Давайте, раскалывайтесь, умники!
Я не на шутку разволновался. Эти опять что-то затеяли, а я как всегда всё узнаю в последний момент.
- Не лезь в бутылку, Буба! Всему своё время. Просто здесь не место обсуждать дела. Вот, завтра встретимся у меня - там и поговорим. Я до этого Светку подготовлю. Она, в принципе, уже всё знает.
Он был прав по поводу места: кафе «Гадюшник» было переполненно; гвалт стоял неимоверный и, чтобы говорить, приходилось напрягаться.
- «Шеф прибудет в последний момент!». А уголовника брать будем? - вспомнились мне фразы из «Неуловимых мстителей».
- Нет, - рассмеялся Лёва, - на этот раз обойдёмся без «уголовника».
- Ну, за успех! - подытожил Пёс и разлил.
Завтра - так завтра; за успех - так за успех! Я чокнулся с Псом и опрокинул «отраву».

Его, вообще-то, Эдиком зовут, но «погонялово» Пёс прилипло к нему так давно, что он перестал обижаться. Эдик пришёл к нам в пятом классе и сразу оказался под прессом нашей «торсиды». Новичка стали третировать, заставляя выполнять разные поручения. Несомненно, особой изворотливостью отличался Лев. Он всегда находил для него самые сложные задания.
Как-то раз, он решил запереть учительницу биологии - «биологичку» - в кладовке для учебных пособий, предварительно спрятав там Эдика. По сценарию Эдик должен был сидеть в заточения до того, как за ней закроется дверь и потухнет свет. После - он, якобы от страха, с диким воплем, должен был выбраться из укрытия. Сцена долго репетировалась. Вместо «биологички» запускалась Светка - подружка Льва из соседнего класса. Они вместе занимались бегом и проводили друг с другом много времени.
Всё шло по намеченному плану: учительница зашла; за ней захлопнулась дверь и потух свет, но - вместо испуганного, истошного вопля, неожиданно, послышался остервенелый собачий лай. До сих пор никто не может объяснить, в том числе и он сам, почему залаял? Школяры дико заржали. Весь сценарий был испорчен! «Отмазаться» от этого лая было невозможно - «биологичка» утверждала, что он хотел её покусать! Вопрос встал об исключении из школы, причём, хоть Эдик и не выдал своих сообщников, хотели исключить и Льва, потому что педагогический коллектив в один голос утверждал, что без этого «кровопийцы» дело не обошлось. И только вмешательство родителей и моего отца, который был близок с директором школы, помогло остаться обоим в стенах нашего выдающегося и старейшего учебного заведения, которому было на тот момент больше стапятидесяти лет и здание больше походило на древний замок: подвалы с огромными сводами; достаточно сложная, для непосвященных, система входов-выходов - чем не рай для школяров?

В дальнейшем вмешательство отца носило хронический характер. Кроме «исторички» никто не хотел ставить Льву отметок. Отец же видел, что мальчик смышлён, но им некому заняться, так как родитель Льва снова женился и от второго брака у него появилось ещё трое детей. Отец принял его к себе на завод – маляром -, и закрывал глаза на то, что тот появляется на работе "пятого- двадцатого" - за авансом и получкой, а сам бесперебойно «шабашит» на стороне, для того, чтобы содержать свою многочисленную семью. На заводе, в отделе капитального строительства, а в дальнейшем стройуправлении, знали о том, что это близкий семье директора человек и не препятствовали его «трудовой» деятельности. Единственное, что директор завода спрашивал у отца Льва:
- Детей можешь содержать?
Тот кивал, что может, и это было сущей правдой - Лев всегда неплохо одевался. Отец убеждал директора школы, что мальчик начитан и ему надо помочь окончить школу. Ему нравилось, что мы со Львом перечитали, почти всю его, собранную годами библиотеку, что мы читаем все журналы, которые он выписывает: от «Иностранной литературы» до «Химии и Жизнь». Читали всё подряд: от Жоржи Амаду до Кобо Абэ. Пёс тоже примкнул к нам. Изначально я за него заступался и пытался оградить от наглого понукания, но потом понял, что он и сам за себя может постоять, а со Львом ему - интересно! После школы вся неразлучная троица собиралась у кого-либо дома, чаще - у нас. Бабушка накрывала на стол, мы обедали, для приличия делали вид, что учим уроки, а потом выбегали на улицу.
Эдика, иногда, приводили к нам и вечером. Его мама, тётя Галя - русская по происхождению - осталась одна после того, как её муж - армянин - в буквальном смысле, сгинул на бескрайних российских просторах: выехал на заработки (тогда тоже выезжали), на прокладку какого-то газопровода, и не вернулся. Галю он тоже, в своё время, привёз из командировки. Позже оказалось, что он в очередной раз завёл себе семью, и теперь у Эдика - две сводные сестры. Но это оказалось позже, а тёте Гале пришлось одной растить сына. Работала она вахтёром - иногда и в ночную смену. Директор завода, видя все жизненные сложности одинокой матери, перевёл её к себе на завод - начальницей над охраной. Тётя Галя была строга, так как понимала, что незамужней женщине придётся нелегко. Она приняла местные традиции, придерживалась их неукоснительно, и со временем, даже, стала говорить по-русски с некоторым «ереванским» акцентом.
Эдик же представляет собой интересную смесь: единственное, что осталось ему от папаши, так это орлиный взор и внушительный нос. Русый мальчик уже с детства имел на лице чисто армянский отпечаток - нос.

Аттестат у обоих состоял почти из одних троек, и после окончания школы отец устроил их в техникум при своём заводе. Во-первых - отсрочилась служба в армии, а во-вторых - можно было успеть и подготовиться к поступлению в ВУЗ с хорошими отметками, хотя, надо отметить, что в техникуме они появлялись нечасто.
Из всей троицы только моё будущее казалось безоблачным. В десятом классе я отзанимался с репетиторами и, имея прекрасный аттестат, по экспериментальной системе тех времён, с лёгкостью сдав два экзамена на пятёрку, поступил в местный политехнический институт. Тот же путь проделал Пёс, только двумя годами позже, а Лев каждый год поступал в историко-архивный институт в Москве, но "срезался" по иностранному языку и, в конце-концов, угодил в армию.
Отец, видя неудачу друга своего сына, упросил военкома направить его на службу в ближайшее Подмосковье, поскольку, часто бывая в Москве, в министерстве, мог навещать Лёву. Он познакомился с руководством военной части и по прибытии забирал Лёву в Москву - Лев получил возможность, в два-три месяца раз, по нескольку дней проживать в лучших гостиницах столицы.
Мы с Эдиком навещали его на летние каникулы. Отец устраивал нас на работу на свой завод, затем отправлял в Подмосковье - за какими-то там, двигателями.

Лёва служил писарем. Должность, прямо скажем, непыльная. Мы вызывали его на КПП части и там передавали ему несколько армянских коньяков. Он их распределял среди начальства и уже вечером появлялся у нас в гостинице. Причём, появлялся не один, а со своим коллективом, вернее, с её женской половиной: вольнонаёмной Валентиной; её сестрой Василисой и подругой Татьяной. Мы накрывали изысканный стол с разного рода деликатесами и разносолами, привезёнными из Еревана. Десятилетний армянский коньяк подогревал воображение, создавалась приятная и где-то торжественная обстановка. Ухаживать мы любили и по прошествии многих лет мне себя и своих друзей не в чем упрекнуть. Шутили до упада, не забывая при этом поднимать тосты за присутствующих дам, отмечая про себя, какая из них отдаст своё предпочтение.
Всё было неплохо, только у Татьяны, не-то от нервного срыва, не-то от чего, когда дело дошло до любовных утех, начался нервный тик.
- Это хорея! - поставил диагноз Лев, когда мы вышли в гостиничный коридор на совещание.
- Хорошо, что не «ямб», - грустно подытожил Пёс, опустив свой «шнобель». Татьяна предназначалась именно ему. - И что делать будем?
- А что случилось? Ничего, пускай «тикает». Так даже интересней, - я начал успокаивать товарища, а самому не терпелось назад к томной Василисе.
- А, что это с ней случилось? Я не понял! - Пёс воспринимал ситуацию трагично.
- Как что? А, ты представь себя на её месте - у тебя бы тоже тик начался! - здраво рассуждал Лев.
- Ага! Ты представил, вот ты с ней и пойдёшь, Лёва! А то я гляжу, вы оба поумнели за мой счёт. Умничают тут! Сам себе дородную бабу привёл, а другу - «упадочную»!? Не по-дружески получается, Львёнок. Мы к тебе со всей душой, за три тысячи километров - а, ты вот так вот!? Нехорошо это!
- Ладно, Онегин, бери свою Татьяну и чеши отсюда! Погуляй где-нибудь.
- А куда я с ней пойду? Она же своим тиком всю округу перепугает. Нет, не хочу я! Сами идите!
- Вот тебе деньги, и чтоб тебя часа два не было! - я начал нервничать.
- Буб, и ты туда же!? А я думал ты мне друг!? - «канючил» Пёс.
- А, друзей, с опухшими яйцами, в коридоре «мурыжить» - это по дружески?
- Ну, скажи, что - за сигаретами. И вообще, раньше ты был более сообразителен.
- Так, только ты здесь и куришь, Лёва, ты и иди! - возмущался Пёс.
Но его уже никто не слушал: удачливая часть компании открыла дверь и зашла в гостиничный номер-люкс, состоящий из двух комнат. За нами поплёлся понурый Пёс: орлиный взор потух, а «шнобель», прямо, волочился по полу.
-Танюша, пойдём за …, - Пёс явно не знал, зачем ему сходить.
- За мармеладом, - помог ему Лев.
- Лёвушка, тебя, что на мармелад потянуло? - с ехидством спросила Валя.
- Ага, сейчас я и тебя мармеладкой угощу.
- А, у тебя, что тоже «мармеладка»? - шепнула мне на ухо Васса.
- Нэт, дорогая, у минэ цэльный мармалад, - отшутился я с «кавказским» акцентом.
Васса томно рассмеялась.
- Пошли!
Пёс потянул «тикающую» Татьяну за руку и потащил её к выходу.

Два часа пролетели, как мгновение. Ровно через два часа появился Пёс: немного осоловелый; с какой-то подвыпившей женщиной средних лет, в очках на миловидном лице, достаточно бедно одетой - для нас тогда, «тёткой», или «клушей».
- А теперь выметайтесь сами!
- Арнольд! Ну, зачем же ты так, посидим все вместе, - заплетающимся языком пропела тётка.
- Кто это здесь Арнольд? - недоумевая, спросила Валентина.
- Я! - невозмутимо подтвердил Пёс. - А это.…Как, говоришь, тебя зовут?
- Елизавета Яковлевна, - представилась «тётка».
Да! Товарища надо было спасать, а то он мог подхватить неизвестно что.
- Вот, что, Елизавета Яковлевна, мы приехали в ваш город по важному правительственному заданию, - я встал с кресла и затолкал туда Эдика, - суть которого является государственной тайной. Я правильно говорю, товарищ старший лейтенант?
Лев утвердительно закивал головой.
- Нам нужны свои люди в этом городе. Вы готовы сотрудничать с органами? Подумайте, прежде чем ответить!
Я был похож на трафарет с плаката: «А ты готов защищать Родину?».
- Вот, девушки уже согласны! Если, да, то вы должны принести: справку от участкового; медицинскую справку. Если хотите, запишите! - Я начал загибать пальцы. - Справку с места работы. Вот, вы где работаете, Яковлевна?
Пёс пытался, что-то вставить, но я ему всячески препятствовал.
- Я? В местной библиотеке. Библиотекарь я!
- Библиотекарь она. Понимаешь! Биб-ли-о-те-карь! - Пёс вырвался из заточения и почти кричал на меня.
Это резко меняло суть дела. На Лизаньку без содрогания невозможно было смотреть.
- И, что сейчас читаем? - миролюбиво спросил я.
- Франсуазу Саган. Ей девятнадцать лет, но пишет она очень хорошо.
Мне стало неловко - использовал "клише" в подходе к человеку.
- Садитесь, Елизавета Яковлевна.
- Да, нет ребята, я, пожалуй, пойду!
- Что Вы, что Вы? Садитесь, садитесь, - засуетились мы с «товарищем старшим лейтенантом», предлагая ей стул.
- Слушай, «Арнольд», а куда ты Татьяну подевал? - агрессивно спросила Валя - ей уже не нравилось, что внимание переключилось на эту «клушу».
- Под городскими часами поставил. Теперь она вместе с ними «тикает». Тик-так, тик-так, - показал «Арнольд».
- Ну, ты, блин, урод! Васька, пошли отсюда! А ты Лёвушка, можешь сидеть здесь, но больше ко мне не подходи!
Экспрессивности Валентины можно было найти лучшее применение, но Лев флегматично парировал:
- А зачем мне к тебе подходить? Сама придёшь! Я бы, даже, сказал, прибежишь! - резюмировал Лев.
- Кто, я?
- Пошли, я скажу тебе! - сказал Лев и поволок её в сторону ванной комнаты.
Там изначально шёл оживлённый разговор, затем послышались сладострастные звуки.
Я уселся около Василисы, и начал допрашивать Елизавету.
- А, что вы ещё читали?
Мы беседовали, забыв обо всех остальных. Лев с Валей вышли из ванны - Валентина забрала скучающую Василису и они ушли. Лев присоединился к разговору и началось:
- А - «Сто дней одиночества»; а - « чёрного принца»; а - «одинокого волка»?
Так продолжалось часа два - удачливые ловеласы осознали, что мешают другу и, придумав, вернее, надумав, какую-то причину, покинули номер и направились к привокзальному ресторану. Там мы сидели до утра, беседуя о бренности бытия, наутро завалились в номер, где нас бодро встретил Пёс со словами:
- Ей всего двадцать шесть и у неё прекрасное тело!
- Мы рады за тебя, - вяло ответили мы и буквально рухнули на кровати.
Эдик полюбил Лизу, и в каждый свой приезд первым делом звонил ей.

Два года службы Льва пролетели быстро. Мы основательно подготовились к встрече, закатив в день прибытия славную пирушку. Именно тогда я опьянел так, что меня пришлось провожать до дома. Впервые! Я занимался борьбой дзюдо и привлёк к этому делу Эдика. Оба мы проводили много времени на тренировках; оба "дослужились" до кандидатов в мастера спорта; оба вместе выезжали на соревнования. Пёс преуспел больше меня и составил мне конкуренцию. И на этот раз тренером было принято решение выставить в весовой категории до 78 кг. Эдика, а я должен был бороться в весе до 71 кг. Мне необходимо было сбросить за неделю около шести кг. Две-три тренировки в день и строгая диета сказались на здоровье и я, поддерживая общее настроение, незаметно для себя опьянел.


- Буб, что-то ты рано стал пьянеть. Ополовинь! Нас ожидают серьёзные события, - сказал Лёва в кафе «Гадюшник».
- Ты, лучше за собой следи - трезвенник! В половину - жить мы не умеем!
- Это уж точно! - подтвердил Пёс и разлил по новой.
- Не темпируй! - приказал Лёва.
- Лев, здесь невозможно долго сидеть. Поедим, выпьем и - по домам!
- Ничего, скоро и на нашей улице праздник будет. «Забьём Мике баки!».
Лев был немного возбуждён. Он всегда пил меньше нас и для этого были веские причины.
Однажды, выпив, он разрисовал свою недавно отремонтированную квартиру. Ремонт был произведен в лучших традициях «модернизма» тех времён. Квартирой назвать двухкомнатное помещение в старом доме с «удобствами» во дворе было сложно, но это было местом наших встреч после возвращения Льва из армии. Он часто устраивал там вечеринки, приглашал девиц, да, и разной публики набиралось предостаточно. Напивались, как правило, только медики, вернее, студенты медицинского института. Они всегда раздражали нас своим «выпендрёжем», использовали в разговоре латинские термины, шутили с «латинским» акцентом, типа: «fortunes non penis, в руках не удержишь» и тому подобное. Напивались до безобразия. После этих посиделок я невзлюбил врачей и крайне редко, пока что, к ним обращаюсь. Желание затуманить мозги непонятными терминами определяло поведение будущих лекарей. Мы считали, что у некоторых студентов медицинского института напрочь отсутствовало логическое мышление. Зачем врачу здоровый пациент? Страх в глазах пациента прямо пропорционален вознаграждению врача! Однако, все мы как-то смирились с тем, что девушки в медицинском более раскованы.
В этот вечер мы с Эдиком пришли, как всегда, после вечерней тренировки. Дверь была не заперта, из неё валил сигаретный дым, но было подозрительно тихо. Войдя, мы обомлели! Наш приход никто не заметил, пахло «травкой», а медики с энтузиазмом разрисовывали стены. Кто-то, взобравшись на стремянку, разрисовывал потолок, изобразив следы снежного человека, а кто-то с упоением разрисовывал стены. Уже была нарисована бутылка водки, с вылетающим из неё «джином» женского пола, с выпуклыми, аппетитными ягодицами, роскошной грудью, и ещё масса других вещей, вплоть до примитивного - «rock& roll». Лев сидел на полу и «медитировал», раскачиваясь из стороны в сторону, пока окончательно не упал, начав жалобно выть. От непонимания происходящего мы не могли выговорить ни слова - у обоих от изумления отвисли челюсти. Первым вышел из «нирваны» Эдик.
- Слушайте вы, работники ножа и топора, кончай свою мазню! Здесь не Третьяковская галерея! Тоже мне - Пикассо проктологических наук! - давай, слезай со стремянки!
- Эд, привет! Здорово Буба! - заблеяли медики.
Они явно не хотели расставаться с выбранным занятием. Фантазия разыгралась, детство в анусе взыграло, и медики, как ни в чём не бывало, продолжили творить.
- От вашей «травки» воняет до площади Ленина. Сейчас сам курнуть придёт.
Я не отличался особым остроумием, но даже эта прямолинейная шутка вызвала среди медиков оживление.
- Вместе с «Инессой» и «Дзержинским»!
«Дзержинским» в нашей компании называли высокого, сухощавого соседа Льва - бывшего мелкого чина «компетентных органов» в отставке - который по-привычке строчил «рапорт» на всех, кто попадал в поле его зрения, и естественно - на всю, соседствующую «малину». От «компетентных органов» прибыл «боец невидимого фронта», который, увидев весёлую компанию, сразу уселся за стол и начал бренчать на гитаре песни военных лет, поставленным баритоном. Баритон ему «поставили» ещё в армии, в каком-то там ансамбле песни и пляски. Ему намекнули, что «Дзержинский» сам небезгрешен и спекулирует контрабандной и дефицитной жевательной резинкой и импортными сигаретами. Подвыпивший «боец» имел с ним беседу, после которой «Дзержинский» ходил поникшим и затравленным. «Боец» стал захаживать, пока его самого не «замели» за валютные операции. Это было неплохо, потому что он постепенно начинал «внедряться», вызывая у всех нескрываемое раздражение.
«Инессой» же называлась низкорослая, пухлая, необразованная супружница «Дзержинского».
- «Инессу» - «раком»! «Инессу» - «раком»! - скандировали «медики».
Хоть и эти шутки не отличались оригинальностью - оживление перешло в хохот, а у одного из них, самого хлюпкого и мелкого, по кличке «Гавриил», дошло до самой настоящей истерики. Гавриил был большим любителем женского пола, но тщедушная внешность и низкий рост не позволяли ему развернуться во всю силу своей буйной фантазии. Гавриил никогда не терял надежды и всегда был "на чеку".
От самой мысли - Гавриилу стало весело. Первым, кто оценил ситуацию, был Швед, прозванный так за внушительную внешность и, в особенности, за квадратную челюсть. Швед спустился со стремянки, с серьёзным видом уставился на Гавриила и произнёс:
- Да, Гаврюша, тебе по-настоящему пора!
Швед сгрёб ухохатывающегося Гаврюшу и потащил к двери. За ним потянулись и остальные.
Мы проветрили помещение, уложили Лёву на диван, не забыв поставить перед ним ведро. Всю ночь Лёва блевал, а потом с грохотом переворачивал ведро, падая с дивана. На утро, протрезвев, Лёва тупо смотрел на разрисованные стены. После этого он перестал увлекаться выпивкой и из всей палитры развлечений оставил только женщин, которыми увлекался со страстью коллекционера.

Тем временем кафе «Гадюшник» разогревалось вместе с его шумными посетителями. Хромая официантка не успевала разносить горячительные напитки, показывая чудеса эквилибристики. Поднос, уставленный закуской, бутылками водки и минеральной воды, просто летал между столами и ни разу не был перевёрнут, хотя у «божьего создания» одна нога намного была короче другой.
- Ну, прямо, как Гарринчо на футбольном поле. - как-то давно заметил Лёва, заворожено смотря на работу официантки.
Сравнение было уместным, потому что и у великого игрока одна нога также была короче другой, что не мешало ему забивать великолепные голы.
- «Гаринча!» - окликнул её Пёс, постукивая по бутылке водки.
Водка снова появилась на столе вместе с очередной порцией «люля-кебаб». Что ни говори, а кухня в «Гадюшнике» была отменной! Все продукты поступали с местного рынка свежими. Шашлык и кебаб, как всегда, являлись «коронным номером», визитной карточкой азербайджанца Васифа, который просил его называть просто - Васей. Вася так Вася! Всё изменчиво в этом мире. Однако, Васиф знал, что называйся он хоть Васисуалием Иванычем - дальше ворот рынка ему выйти не суждено. «Менты» - физиономисты тут же его «тормозили» и требовали денег за «незаконное» хождение по Москве. Васиф тяжело их зарабатывал и расставаться с ними не хотел, и из-за этого неоднократно был бит в милицейском «воронке». Приехать сюда можно, пройдя пограничный контроль, а вот ходить по городу нельзя - имей ты десять законных регистраций и даже право на работу - всё равно надо платить! Принцип: «зачем врачу здоровый пациент?», действовал неукоснительно. Все кому не лень хотят «лечить». Ну, хоть Клинтону жалуйся! Только Клинтон далеко, и потому Васиф жил на складе и не высовывался за ворота рынка - ну, прямо, как академик Сахаров в ссылке - время от времени, наслаждаясь ласковой и услужливой «Гаринчей», приехавшей из Украины. Она была его связным с внешним миром, покупая подарки родным и близким, которые Васиф отсылал на родину. Он к ней относился неплохо: «Гаринча» была увешена дешёвой бижутерией, подаренной Васифом, как новогодняя ёлка.
Мы наслаждались «незаконным» кебабом, «незаконно» изготовленным Васисуалием Ивановичем (на этой территории всё «незаконно») и беседовали, как всегда, на те же темы.
- Спасибо, золотце! Не забудь ещё минералочки. Ну, за наш город! - Пёс, разлил и поднял стопку, не забыв при этом оттопырить мизинец.
- От нашего города уже ничего не осталось! Вы, как два придурка, прикипели к руинам и не видите, что там жить уже давно невозможно - изменились люди, изменилась аура! На улице не встретишь ни одного знакомого. Все выехали, а «дюрёвня» всё прёт и прёт. Все революции на земле делаются только для того, чтобы «дюрёвня» переехала в город! Ужасно пронырливое племя. Вы уже двенадцать лет здесь, а всё: «наш город, наш город», - начал передразнивать нас Лёва. - Сейчас начнёте: «всё строится, всё бурлит». Поймите, город это люди! Для нас там ничего не осталось! Пока вы тут своим производством «примусов» занимались, там пришли совершенно другие люди и всё перераспределили между собой. Нас там уже никто не знает, мало того - уже никто не ждёт!
И правда - перераспределили, как и везде. Раньше распределялось совершенно всё и система по праву называлась "распределительной". Сейчас же распределили: деньги; средства производства; сферы экономики. Эта система стала называться «рыночной». «Рыночными» остались только Васиф и «менты», которым его «распределили».
- Я вам ещё давно говорил, что с такими «бабками» как у вас нужно было «линять» на Запад, а вы всё: «производить хотим, производить хотим». Ну что, напроизводились, Кулибины хреновы!
И это было чистой правдой! Ни к чему не придерешься. Идеологом этого: «производить, производить, и ещё раз производить», был, конечно же, я. Сейчас мне уже так не казалось. Сейчас я бы выдвинул лозунг - «грабить, грабить, и ещё раз, грабить!». О, с каким опозданием! Всё разграблено уже давно до нас, или скажем так: «каналов», по которым разграбляется, простите, распределяются материальные ресурсы, у нас не было. Мы с Эдиком тяжело заводили «нужные» связи, производили продукцию и предлагали её всеми имеющимися способами. Хочешь – бери; хочешь - нет!

Я, давно - ещё на заре горбачёвской «перестройки» - начал заниматься предпринимательством, организовав при научном институте, в котором трудился, Центр Научно-Технического Творчества: покинул государственную службу; имел свой кабинет; свой расчётный счёт в банке; печать, и начал зарабатывать деньги.
По уставу прибыль от деятельности центра могла распределяться между членами коллектива, но поскольку таковым являлся только я, то и прибыль, после уплаты всех налогов, полагалась только мне. Я взялся за работу. За плечами была кандидатская диссертация, которая придавала мне уверенности.
За короткий срок я обзвонил и посетил самые большие промышленные предприятия республики. Армения в те времена была перенасыщенна промышленностью и дело спорилось. Что только не пришлось внедрять, автоматизировать - и не перескажешь. В год заключалось более семидесяти договоров с доходностью в сорок процентов. А с каким упоением я платил налоги!? Сумма, уплаченная мною, говорила о моей состоятельности. Налоги были умеренные - тридцать процентов от прибыли, да ещё тринадцать подоходного - всё, деньги твои! Работать я умел и не ленился. Выходил с предприятия к одиннадцати часам вечера. Деньгами не баловался, вернее, их хватало на всё: и на времяпровождение с друзьями в обществе смешливых женщин, и на решение бытовых вопросов. Но, всё-таки, имея на счету сотни тысяч рублей, я выписывал себе зарплаты не более восьмисот. Я копил средства для того, чтобы создать предприятие по выпуску станков, которых не выпускала советская промышленность. И это мне удалось!
Пёс в середине восьмидесятых уже работал помощником Генерального директора на заводе у отца. После окончания института отец и меня хотел взять к себе на производство, но я наотрез отказался. Эдика он «растил» с самых низов, изначально приняв его мастером в инструментальном цехе, затем перевёл в производственный отдел, затем в конструкторское бюро, и уже потом сделал своим помощником. Мы оба были не женаты и тратили всё, что получали.
Отца тем временем перевели на другую работу - директором строящегося завода. Завод этот «сидел» чуть ли не в решениях очередного съезда партии.
Отец перевёл туда, на этот завод, и Эдика. К моим же успехам он относился скептически. Единственное, что он сказал, объяснив причину своего скепсиса, было:
- Не верь им сынок! Это гидра! Одну голову срежешь - вторая вырастит!
Я его не понимал. У меня не было времени осознать, что на самом деле происходит.
Лев тем временем перебрался в Москву и занялся «фарцовкой». Во времена «повального дефицита» «фарцовка» была излюбленным занятием многих москвичей. Дела у него шли очень даже неплохо: одевался он с особым лоском, питался в лучших ресторанах столицы. Он и для нас доставал прекрасные вещи. Время «репатриантов» в Армении закончилось - они не выдержали испытания советской системой и потянулись обратно в те страны, из которых прибыли.
Жизнь была прекрасна! Вся троица была в своём роде успешна - могли себе позволить поездки в Москву, Сочи и, даже, в Югославию.

А сейчас сидели в кафе «Гадюшник» и «жрали» водку.
- Лева, тебе что не скажи, всё не то! Ты как всегда в оппозиции. Ну, прямо как Натан Щаранский, - заметил Пёс.
- А! Правда глаза колет! Я же вам говорил - переводите всё в валюту и «линяйте»! Я же здесь десятилетие до вас прожил. Здесь долго жить противопоказано!
- Куда линять? Мы же все русскоязычные. Без языка, как Му-Му жить - это не для нас! - язык уже заплетался, но я ещё пытался отстаивать свою точку зрения.
- Ага, а жить, как Му-Му с иностранным паспортом, это для тебя, Буба? Ты же здесь не имеешь никаких прав! Тебя в любой момент могут отсюда депортировать. Тебя, Буба, у которого три поколения имело высшее образование на русском языке! А знаешь, почему? Потому, что рожей не вышел! Вы не видите, что здесь происходит?
Это был удар «ниже пояса»! Я его никогда не выдерживал. Но это было правдой! Я с трудом читаю даже по-армянски, потому что не было такой необходимости, не говоря уже о других языках. Только по-русски! Узаконить свои взаимоотношения с российской властью мы с Эдиком всегда хотели, и даже, приобрели у «ментов» российские паспорта и долго ими пользовались. Потом эти же «менты» нас сдали и эти паспорта оказались недействительными: их отобрали, а нам ещё пришлось «приплатить», чтобы отпустили. Времени, а главное средств, каждый раз заниматься этим вопросом, у нас не было - вопрс перерос в проблему, мы запустили её.
Возможно - мы и имели законное основание для получения хоть какого-то статуса, не потеряв при этом армянского гражданства, но заниматься этим нам больше не хотелось. Как-то мы обратились к юристу. «Лекарь» был ещё тот - затребовал около трёх тысяч долларов за ту же «туфту».
- Вот сейчас напьюсь, - в очередной раз начал я, - и пойду просить политического убежища в американском посольстве.
- И что ты там скажешь? - Лёва ещё не слышал моих рассуждений.
Пёс знал их "на зубок" и отвернулся в сторону, чтобы в очередной раз не слышать этого бреда.
- Я потребую компенсацию за русскоязычие.
- У кого? У американцев?
- Нет. После получения убежища - от российских властей!
- И что ты скажешь?
- Я объясню, что меня лишают права быть русскоязычным, потому что, даже имея все основания для проживания в России - вид на жительство, гражданство, и являясь русскоязычным уже бог весть в каком поколении, это можно доказать - подвергаюсь гонениям по антропологическим признакам. То есть рожей им не подхожу! Я больше не хочу быть русскоязычным, а вернее, не могу, и требую компенсацию для дальнейшего переобучения на другом языке - не против и армянского - в течении двадцати лет.
- Сильно, Буба! - Лев от удовольствия даже зажмурился. - Компенсация за русскоязычие! Это звучит! Но сперва мы возьмём компенсацию другим, более доступным способом.
- Загадочен ты сегодня Лёва. Пугаешь ты меня!
- Я сам себя пугаюсь. Только, что я вам хочу сказать, братья: на этот раз я без вас не уеду! Я и приехал сюда только ради вас. Без вас я жить не могу, мне вас всегда не хватает! Мы уже почти тридцать пять лет вместе.
- За нас! - Пёс воспрял духом и его оттопыренный мизинец вместе с рюмкой снова появился около моего носа.
Любимый тост «пошёл» гладко. На душе повеселело, вселенские проблемы отошли вдаль, остались только мы. Вот, так вот: сидеть и сидеть - большего в жизни нам и не хотелось!
Мы могли сидеть и молчать, потому что всё уже давно переговорили. Единственной, интересной темой были женщины.
- Фаину встречал? - спросил меня Лев.
- Да нет! Где же её встретишь? И главное - зачем?
- Незачем, конечно. Ты бы с ней долго не продержался..
- Это точно!

Фаину я встретил в ресторане «Баку», что на - Горького, на заре борьбы с алкоголизмом. Я поднимался по мраморной лестнице - она с подругой по ней спускалась. Пышная, в теле, брюнетка бросалась в глаза.
- Христос Воскрес!
Ба, да они же подвыпившие!
- Воистину Воскрес! - ответил я.
- А можно Вас поцеловать?
- Я думаю - даже нужно!
Они меня расцеловали, далеко нецеломудренно, и продолжили спуск по мраморной лестнице. Я удивлённо провожал их взглядом, пока они не скрылись в женском туалете. После - я рванул к столику где беззаботно, со скучающим видом, сидел Лев.
- Лёва, тут две такие «тёлки»! Сейчас поднимутся. Пойдем, познакомимся.
- Что, по-настоящему хорошие? В «Баку» в основном пожрать ходят, да и то - мужики. Пойди, посмотри с кем они пришли.
- Да ни с кем. Я с ними уже целовался. Уже, наверное, поднялись. Пошли!
- Целовался? Ну, ты и террорист!
Фаина оказалась работницей отдела сбыта ликероводочного завода. Я прожил у неё две недели и чуть не спился. Водкой у неё на квартире было завалено совершенно всё - она ею приторговывала!
- Пей!
- Фая, я больше не хочу.
- Пей, ну не выбрасывать же мне её?
За завтраком я пил бутылку водки, вечером - две. Через неделю у меня дрожали руки и я ходил шатаясь. Самое интересное, что на своём предприятии я был «избран» председателем общества трезвости. Совершенно «умная» была компания: «Борьба за трезвость». Через две недели я сбежал.
«Сколько же липовых компаний нам пришлось пережить? Прямо, «Горе от ума»! А вот эта прижилась: "Реформы необратимы" - то есть: всё, что взяли - не отдадим! Прав Лев, пора «линять» - ещё неизвестно, что «умного» здесь придумают. Пора-то, давно пора, но на какие «гроши»?», - думал я.

- Ну, за женщин! - оттопыренный мизинец Пса снова появился у моего носа.
- Деньги, женщины и власть - вот, что правит миром! - подытожил Лев. - А мы выбрали только женщин. Однобоко живём.
- Женщины и только - женщины! Больше ничего! Власть, Лёва, это желание "поиметь" всех и вся, следовательно - педерастия! Ну, мы же не педерасты, Лёва!
Пёс к тому времени уже выпятил и грудь вместе с мизинцем.
- Это точно! Ну, за баб!
Мы ещё долго развивали эту тему, вспоминая прошлые дни.
- За тех!
Сейчас же каждый из нас был достаточно моногамен: Лев жил со Светой, которую очень давно перевёз из Еревана; Пёс жил с Елизаветой Яковлевной, которая успешно владела издательством; а я - со своей законной супругой.
- А теперь - за этих!
Затем Эдик встал и предложил тост за родителей. Все последовали его примеру. Выпили. Эдик же разлил и продолжил:
- А теперь за Отца! Мы тебе не будем говорить, кем бы мы стали, если бы не он, - сказал он, обращаясь ко мне. - Мы такие же сыновья ему, как и ты! Здоровья ему! Без него мы все осиротеем.
- За Отца, Буба! Дай Бог ему здоровья! За Отца! С завтрашнего дня это будут не только слова! – подитожил Лев.
Слёзы навернулись мне на глаза. Вот уже много лет Отец болел. Врачи, десятками его обследовавшие, так и не смогли найти кардинального лечения.



Глава 2. Отец.


Сидя на кухне, попивая кофе, я почти всё вспомнил, за исключением того, как пришёл домой. Это вот, «хуч убей»! Ну, пришёл, и - Слава Богу! Наверняка - привезли. Главное я помнил: эти умники что-то задумали. Льву звонить рановато.
Почему алкоголики не могут спать долго? Кровь бьёт ключом, мозги шевелятся, правда, весьма сумбурно, волнообразно, и всё больше натыкаются на гранитные берега воспоминаний. Время остановилось, дальше - безвременье. Кто твои поэты, нынешнее время? Ждите ответа!

- Кардинального улучшения не ждите! Состояние будет со временем ухудшаться, - сказал Швед после осмотра, выйдя в коридор клиники. - Биологический ресурс человека небесконечен. Тем более - при такой интенсивной жизни, как у него. Сосуды ни к чёрту не годятся. Забиты!
- Работать, конечно, он уже не сможет. Пора пенсию оформлять! - продолжил Швед.
- Без работы он не сможет! - грустно констатировал я.
- Со временем он ходить не сможет! - поставил окончательный вердикт Швед.

Шли девяностые годы двадцатого века. Отец попал в больницу после того, как на работе закружилась голова, он потерял равновесие и упал. Шёл тридцать пятый год его работы Генеральным директором на различных промышленных объединениях.
Лечение, проведённое Шведом, первоначально давало положительный эффект. Он к тому времени уже защитил докторскую диссертацию и в скорости «слинял» в Штаты.
Прошло четырнадцать лет и прогноз Шведа начал сбываться. Отец перестал ходить. Представить его «лежачим» больным до сих пор, хоть он уже и в возрасте, было невозможно.
- Деревья умирают стоя! - всегда повторял отец, когда врачи говорили о том, что ему нужно отдохнуть.

В детстве я его почти не видел - он рано уходил на работу и поздно возвращался. И только густой сигаретный дым, стоящий по утрам, напоминал о нём - невысокого роста; стройный; с чёрными вьющимися волосами, всегда зачёсанными назад; чёрными блестящими глазами; смольными усами, имеющими, как потом стало известно, массу поклонниц.
Мы жили в трёхкомнатной квартире на пятом этаже, как сейчас говорят, «сталинского» дома, в центре города. В детстве было всегда светло и солнечно.
- Мам, а кто у нас папа? - спросил я.
- Токарь, - ответила мама и улыбнулась.
- Токарь? А что это такое?
- Профессия такая.
«Токарь» был всегда подтянут, в обязательной белой сорочке и строгом галстуке.
- Профессия? А он хороший токарь? - не унимался я.
Мама загадочно улыбнулась.
- Мам, а всех токарей на работу шофёры возят?
- Нет, только его.
Иногда, по воскресениям, удавалось пообщаться с отцом. Обычно на воскресение меня отправляли к бабушке, а тут - удача! Отец как всегда ходил по квартире размышлял и курил.
- Пап, нарисуй мне лошадь.
- Лошадь? А ты думаешь, я умею?
- Пап, это несложно! У нас даже Бабуся умеет.
«Бабуся» был моим другом со второго этажа, который по поводу и без повода звал со двора свою бабушку.
- Ну, если Бабуся умеет - тогда сделаем!
Через минуту рисунок был готов. Красивый, гордый конь стремительно нёсся и готов был выпрыгнуть с листка бумаги, развивая умело созданный несколькими штрихами ветер. Отец посмотрел на своё творение и неотчётливо обозначил у скакуна отсутствующую «деталь».
- Пап, ты что? - удивился я.
- Ничего не поделаешь. Без этого не бывает. - сказал отец, озорно улыбнулся, а затем продолжил. - В Ленинграде есть скульптура - само совершенство! По каким-то причинам у неё отсутствует язык - cкульптор слишком поздно заметил это. И, ты представляешь - застрелился! Я не хочу последовать его примеру, - улыбка не сходила с его лица.
- Застрелился? Почему?
- Видимо, от чувства неисполненного долга.
Отец ещё раз, более внимательно и серьзно посмотрел на свой рисунок, остался им недоволен, нахмурился и сказал:
- Я, всё-таки, обыкновенный чертёжник. Высокое исскуство - это для избранных.
- Чертёжник? А что ты чертишь?
Он не решился усложнять взаимоотношение с сыном.
- Всё, что захочешь, то и начерчу.
- Ты, что - инженер?
- Да, сынок, и уже даже заслуженный.
- Тогда начерти мне лошадь!
К тому времени я подрос и ходил в школу и, конечно же, знал, что отец у меня директор завода.

Он имел привычку просыпаться к трём часам ночи, ходить по столовой комнате, курить и размышлять о развитии своего производства. Семья никогда не проводила отпуск вместе с ним, мама одна вывозила меня на лето. Без производства он не представлял распорядок своего дня.
Завод размещался среди хибар старого района города и ему некуда было расти. Это не устраивало директора. Он задумал реконструировать завод: построить новый корпус в продолжение старого и скрепить разрозненные участки более современным конвейером.
В шестидесятые годы многие вопросы решались в местном Совнархозе, не согласовывая с московским Министерством. Единственный вопрос о снижении планового производственного задания, «плана», решался в Москве. Совместить реконструкцию с выполнением "плана" было невозможно. Но только не для молодого директора! Он начал реконструкцию. Снесли крышу корпуса, подготовили там площадку, и на неё, под открытое небо, перебросили всё оборудование с первого этажа. За считанные дни завод начал выдавать продукцию, хотя и под открытым небом. Под строительство нового корпуса были снесены околозаводские хибары, а их обитателям предоставили квартиры в современных домах.
И в разгар этого пекла поступила телеграмма о прибытии на завод самого Министра Химического Машиностроения - одного из крупнейших организаторов промышленности в Союзе. Министр не догадывался о реконструкции - это была самодеятельность. Его радужно встретили и проводили на территорию завода.
Увидев, вместо работающего производства с чистой территорией, безобразную картину разрушения, с облаками пыли и грохотом строительных машин, Министр был ошарашен. Апокалиптичность происходящего сжимала сердце, и только черноусый молодой человек, энергично жестикулируя, с горящим блеском чёрных глаз, говорил о реконструкции завода, остановка которого грозила сбоем работы многих предприятий нефтеперерабатывающей и химической промышленности.
- Вы, что с ума сошли!? - басом, рявкнул Министр. - Кто вам позволил сворачивать производство?
Грубо отстранив директора, Министр, грузно и решительно шагнул в пыль и грязь, в надежде остановить разрушение. Энергичный молодой человек не отставал.
- Производство работает, план выполняется, товарищ Министр! - бодро рапортовал он.
- Где оно работает, когда вы всё тут раз..бали!? Кто вам позволил!? Да я тебя… - Гнев уже переходил в бешенство.
Заводчане, сопровождавшие директора, замерли в ожидании смертельного для него приговора.
- Вон там! - как ни в чем не бывало, уверенно, произнёс директор, показывая на крышу основного корпуса.
Министр поднял глаза. В облаках пыли, на крыше, под открытым небом он разглядел движение массы людей. Прищурившись, после минутного изучения, он увидел на крыше корпуса и массу оборудования. Что-то стало проясняться, но тревожное настроение ещё не прошло. Он зашагал вперёд, вспоминая военные годы, когда приходилось налаживать работу эвакуированных производств под открытым небом. Но зачем это делать сейчас, в мирное время, когда можно всё согласовать и спланировать? Молодой директор не терял времени, разъяснял план реконструкции завода, позволяющий увеличить выпуск и расширить номенклатуру изделий. Новый вид продукции был разработан своим конструкторским бюро. Поднявшись на крышу и увидев, что производство бесперебойно работает, Министр явно повеселел. План реконструкции начинал ему нравиться.
- Недооцениваем мы кадры! – думал он. - Привыкли давать указания из Москвы. А заводу по-настоящему нужна реконструкция. Этот черноусый, стоящий парень, а главное - грамотный инженер. Молодец!
Поднялось настроение и у заводчан. Неожиданно, Министр остановился, собрал в охапку директора, поднял его, поцеловал три раза, приговаривая:
- Молодец! Молодец! Приезжай в Москву - я тебе дополнительные фонды на строительство дам!
Инженерная «мафия», как называл отец заводчан, собиралась вечерами у нас дома. Пили тогда исключительно вино. Было шумно и весело.

Эта история сыграла большую роль в жизни отца. О молодом директоре заговорили. И никто уже не вспоминал, что он сын «врага народа».
Моего деда расстреляли в 1937 году, в возрасте тридцати восьми лет. В 1954 году посмертно реабилитировали. Дед был рабочим Бакинских нефтяных приисков, прошёл, ещё почти мальчишкой, подполье в рядах большевистской партии, был делегатом съездов, и после учёбы в Москве, был направлен на партийную, а затем, на хозяйственную работу. Дед сделал молниеносную карьеру, став Управляющим Хладокомбинатами Закавказской Федерации. Такая - была до 1936 года и включала в себя три закавказские республики, вместе с Сочинским побережьем. Управление находилось в Тбилиси, где в центре города проживала семья.
Отец помнил, как его, ещё малыша, сажали в персональный, американский автомобиль деда, выданный по указу Микояна, и дед вёз его на своё производство.
Отец помнил и тот день, когда ночью послышался топот кирзовых сапог, грубый стук в дверь, плачь разбуженных сестрёнок и матери. Затем были длинные очереди в тюрьме на «передачу», которую ни разу не приняли, хотя и не говорили, что дед расстрелян. Просто – «в списках не числится». Квартиру через несколько дней «уплотнили», поселив ещё две семьи, а единственное, оставшееся окно, заколотили досками, чтобы не поступал солнечный свет.
Несмотря на это, все трое детей «врага народа» выросли, выучились, получив, кто медицинское, а кто инженерное образование. Выжить помогали книги. Пища духовная компенсировала нехватку пищи материальной. От деда осталось только множество книг, изданных в начале прошлого столетия, книг по холодильному делу, и толстый, кожаный портфель с наградами, решением о реабилитации и статьями в большевистскую «Правду»: «Мы, рабочие Бакинских нефтяных приисков, не допустим английских интервентов…» Чем не угодили деду англичане? - сегодня совершенно непонятно. Сегодня и англичане, и американцы спокойно качают нефть из Бакинских нефтяных приисков.
А тогда, Россия делала очередной «кульбит» в своей истории, вместе с моим русскоязычным дедом.
«Сын врага народа» - это клеймо пристало к отцу вплоть до 1954 года. После окончания института его распределили на крупный машиностроительный завод, на Донбассе, в городе Горловке. Вечерами, новоиспечённый выпускник преподавал в местном техникуме. Приехав в Армению, в начале пятидесятых, в отпуск, он впервые почувствовал себя более свободным от этого клейма и решил остаться.

Через несколько лет отца перевели на более крупное предприятие, находящееся недалеко от столицы в молодом городе-сателите. Со «старым» коллективом он не расстался. К нам ещё долгие годы приходили бывшие сослуживцы: побеседовать; пообщаться; поесть «хлеба, соли»; выпить вина.
На праздничных первомайских шествиях, проходивших под нашими окнами, «старая гвардия» приветствовала своего директор: шествие останавливалось до тех пор, пока из окна пятого этажа не выглядывал отец, помахивая в приветствии руками. По улице разносилось громогласное и восторженное «Ура!», затмевающее своей силой речитатив громкоговорителей.
Дела на новом производстве не ладились, план не выполнялся даже на сорок процентов. Однако, банальное выполнение планового задания не отвечало масштабам личности отца. Ночные размышления позволили создать проект расширения производства. Завод принадлежал иному союзному Министерству. Пришлось сново доказывать свою состоятельность.
- Вы сначала выполните действующее плановое задание, а потом уже посмотрим, - говорили ему.
Отец умел убеждать, умел доказывать свою правоту, тем более, что к концу года, отстающее производство наверстало упущенное и перевыполнило производственное задание. Строительство занимало все его помыслы. Завод увеличился в несколько раз, обрастая к тому же филиалами в отдалённых деревнях, где сельское хозяйство было непродуктивным. Появились новые, современные корпуса с наиболее продвинутым оборудованием, станками с числовым программным управлением. В начале семидесятых появился свой вычислительный центр. Через несколько лет отец построил в этом городе: стадион; музыкальную школу; жилой массив; оснастил родильное отделение больницы инвалютной, японской техникой; и - многое, многое, другое.
Энергия отца не знала предела. Он умел привлекать коллектив к поставленным им задачам, за многие годы выработав свой стиль руководства. Производственные совещания переместились из кабинета в производственные цеха, на строительные площадки. Вечером проводились только селекторные совещания. В день обходилось несколько производственных цехов, и каждый работник управленческого звена мог проинформировать директора о состоянии дел на своём участке. Вопросы решались молниеносно. Отец знал по имени почти каждого рабочего в своём многотысячном коллективе. Молниеносно выносились и решения во время приёма по личным вопросам. Каждый год, силами, созданного, своего, строительного управления, решались жилищные проблемы заводчан.
Дом же наш содержался, что называется, «открытым»: постоянно появлялись гости, было весело и шумно. Кто только не сидел за столом: рабочий, уважительно, называемый «мастер», сидел рядом с академиком; инженера - с министрами; начальники главков - с директорами заводов, артистами. Поздравить с Новым Годом, по давно заведённому распорядку, приходили сотрудники всех коллективов, которыми руководил отец.

Прожив десятки лет в бешеном ритме, он начал уставать. Работа изматывала его. Он часто засыпал прямо в персональном автомобиле, возвращаясь к девяти часам вечера домой. Приезжая, садились обедать. Отец, как правило, приглашал пообедать и кого-либо из своих сослуживцев.
Производство требовало новых рабочих рук. Из близлежащих деревень потянулся новоявленный пролетариат, который после полугодичного обучения в Ленинграде, поступал на завод. Отец не всегда понимал психологию некоторых деревенских жителей, пытавшихся использовать рабочее время с пользой для себя, в ущерб производству. Он не выносил «куркульного» подхода к делу, к тому же эти «некоторые» - постоянно пытались что-либо унести домой: от ненужного, до самого необходимого. Почти каждый - можно сказать,через раз - рабочий строитель считал своим долгом унести на строительство своего дома по одному тесаному камню в день, предварительно завернув его в газетку. И, смотришь, к концу рабочего дня неспешно идут деревенские работяги, с гордым видом, открыто, унося каждый по одному камню. Бороться с этим в полную силу было бессмысленно.
- Строятся! - сказал он, как-то выйдя из машины к концу рабочего дня и наблюдая, как идёт домой пролетарий, признав тем самым своё поражение в борьбе с «несунами».
Но когда «дюрёвня» попыталась унести чешкие унитазы с санузла нового здания конструкторского бюро и была поймана за этим занятием, отец был беспощаден. В гневе он был страшен.
- Дегенерат! Сифилитик! - кричал он.
Но, поскольку он человек отходчивый - зла на него не держали, искренне любили, хотя и боялись не меньше. Максималист по натуре, он никогда не позволял гневу завладеть собой, считая чванство, гордыню, самыми большими пороками. Логика – единственное, чему он подчинялся. Логика доброты! Более демократичного и доброго человека мне и до сих пор не приходилось встречать. Весельчак и обаятельный балагур, постоянный тамада на всех застольях, всегда окружённый людьми, живущий для людей. Инженерная «мафия» всегда находилась около него, где бы он ни появлялся.
- Инженерия это класс! Пока, что - порабощённый, но настанут те времена, когда инженерия выйдет из-под гнёта нелогичных, давящих рамок! Именно нам подвластна логика созидания! За инженерию!
Неизвестно, что отец имел в виду под «давящими рамками». Видимо - постоянные циркуляры, спускаемые партийными органами и регламентирующие жизнедеятельность предприятия. Не всегда удавалось делать то, что по-настоящему нужно. Многое приходилось делать «партизанскими» методами, потом доказывая свою правоту в разных инстанциях.
Как-то раз, на завод приехала комиссия, а таковые приезжали по два-три раза в квартал. Эта была поражена, увидев под расходами на строительство спортивной площадки огромную сумму. Комиссия не верила своим глазам, выглядывала в окно, чтобы разглядеть примитивное поле с двумя воротами и турником. Директора попросили показать её. Пришлось ехать в противоположную часть города. К изумлению комиссии, приехали на вновь отстроенный стадион, с прекрасным, ухоженным футбольным полем, спортивными залами, трибунами на двадцать пять тысяч мест. Комиссия уехала, недоумевая, зачем этому невысокому человеку, такая большая головная боль.
О нецелевом использовании средств было сообщено в разные инстанции. Проверка следовала за проверкой. К тому же, появилась группа «анонимных писателей», сигнализирующая, что директор разбазаривает государственные средства, устраивая грандиозные праздничные концерты в заново отстроенном городском клубе, приглашая даже народных артистов СССР. Анонимка была приурочена к отъезду отца в отпуск, в котором он не был много лет. В начале семидесятых годов круиз по средиземному морю считался престижным. Радостное событие для нашей семьи было омрачено сообщением о приезде на завод представительной комиссии.
Пошли слухи, что секретарь райкома партии протекцоинирует директору соседнего завода, у которого не сложились отношения с коллективом. Вновь отстроенное, с развитой инфраструктурой, перевыполняющее «план», производство отца стало «лакомым куском». Можно было спокойно работать на нем, не делая больше, практически, ничего.

Амбиции отца внушали «секретарю» непонятный страх. Зачем это ему нужно? Или он метит на его место? Но это не так. На пленумах районной партийной организации, непременно, засыпает, причём похрапывая, но если его вызвать к трибуне то, он без подготовки держит речь о самом насущном, заряжая зал энергией, срывая бурю аплодисментов. Однако, на партийной работе такой человек никак не смотрится, да и, никогда не рассматривался вышестоящими инстанциями. Тогда, что же ему нужно? «Секретарь» не понимал, а чего он не понимал - того боялся! Лучше всего вовремя от него отделаться, тем более, что о директоре постоянно писала центральная пресса, появились новые ордена. Держит себя очень независимо, никогда не встречает, как положено, у заводской проходной, имеет связи в центре, а самое главное: ведёт каждый год массовое строительство, а с него ему, «секретарю», хозяину района, ничего не поступает. Правда, и доказать, что сам с этого что-то имеет, не представляется возможным. Нет никаких сигналов. Покопались, усердно покопались, а всё равно ничего нет!
Однако, разветвлённая «агентурная» сеть, докладывала, что на заводе есть и люди недовольные директором. Работа с ними вывела на супругов, с созвучной фамилией, Ананьевы. «Секретарь» поговорил с ними, приласкал, поднажал, они и написали. Для проверки анонимного письма была создана представительная комиссия, проверяющая абсолютно всю деятельность и в особенности в той части, которая, по мнению партийной организации, не связана с непосредственным процессом производства.
- Не может быть, чтобы там ничего не было! Ищите! - давал указания «секретарь»
Мысль об этом человеке не давала ему покоя. Его слава, его дела, душили его. Это его район, его территория. Надо всех облаять, чтобы никто не посягнул на его власть. Что такое власть, «секретарь» знал очень хорошо - ещё с полуголодного, босоного детства, он мечтал о ней. Он знал, что не затеряется среди людей. Он знал, что рано или поздно будет мстить людям за то унижение, которое испытывал он сам и его семья. Он мечтал о том дне, когда займёт Пост и будет Властвовать. «Секретарь» всегда считал себя человеком умным, расчётливым, разбирающимся в людях. При каждом слове необходимо понять истинные мотивы поведения человека, его карьерные или материальные интересы. С детства приходилось много работать над собой, учиться. Основная учёба - тереться среди людей, принюхиваться к ним, чувствовать кто в чём силён, оценивать людей. Уметь всегда быть рядом с людьми стоящими, не опускаться до людей слабых, не умеющих прикрыть свою натуру, напустить «тень на плетень». Такие люди не интересны. Например, его отец. Кроме того, как класть стены, он ничего не умел. Его разговоры дома всегда касались только таких же рабочих как и он сам: кому дали больше заработать, потому что благоволит начальство. Его всегда обходили при дележе, потому что он человек слабый, не умеющий завоевать авторитет даже у таких же рабочих. А завоёвывать было нечем. Бывший сельский житель был подсобным рабочим в бригаде - так: "замеси, унеси, принеси". Кто только им не понукал. Над ним явно издевались! Он был объектом для шуточек, и не всегда безобидных, а иногда даже скабрезных, по поводу бюста жены, матери «секретаря».
«Секретарь» никогда не забудет того дня, когда случайно, чуть раньше, вернулся со школы домой. Отменили урок математики - заболела учительница - и он, мальчишка, радостно нёсся, запыхавшись, влетел в дом и хотел поделиться радостью с матерью. Её не было и он спустился в подвальный этаж сельского дома. Спускаясь, заглянул в окно. Там - среди голых бетонных стен, хозяйственной утвари, плетеных корзинок - он увидел её, согнувшуюся над бочкой с засоленными огурцами. Юбка была задрана, оголив огромный зад, большие груди вывалились наружу, а сзади ухал и пыхтел огромный мужчина в сапогах и клетчатой сорочке, импульсивно сжимавший её груди своими огромными ручищами. Штаны его были спущены, оголив мускулистые ягодицы. «Секретарь» оторопел. Он узнал мужчину - это был бригадир его отца! Это он постоянно отпускал скабрезные шуточки по поводу его матери.
Пятидесятилетний мастеровой - вечно потный; небритый и неопрятный; с большими руками; чёрными усами - не давал никому в бригаде спуску. Распределение средств, было его личным делом. Правда, и работал он больше всех. Он был в родственных отношениях с прорабом, который завышал объемы строительства, начисляя за них деньги, которые они делили. Кое-что доставалось и членам бригады. В селе мужика уважали и побаивались.
Бригадир совершал массивные поступательные движения, как будто хотел затолкать мать «секретаря» в бочку с огурцами.
Краска залила лицо «секретаря». Сердце учащённо забилось, он отпрянул от окна, развернулся и побежал вверх по ступеням, открыл калитку и выбежал наружу. Он бежал от ненавистного дома, задыхаясь от унижения, стыда, злости и позора. Очнулся он только в близлежащем ущелье. Наутро его нашли, понурого и молчаливого. Домочадцы думали, что ему опять перепало от одноклассников.
Время от времени стыд охватывал его. Иногда, во сне, он снова видел эту картину, но вместо матери бригадир хотел затолкать в бочку, именно, его. Он просыпался от ужаса, ненавидел бригадира и был бессилен что-либо сделать.
Этот ужас закончился намного позже, когда он стал «секретарём райкома комсомола». У него работала секретаршей миловидная девушка. Она грамотно писала и читала, но кругозор её не распространялся дальше собственного носа. Она была послушна и всячески старалась ему угодить. Эта угодливость и послушность его, почему-то, очень возбуждала, и как- то раз, он не сдержался: подошёл к ней сзади, грубо задрал подол юбки, наклонил к столу и совершил то же самое, что делал бригадир с его матерью. Девушка была почти покорна, робко сопротивлялась, а затем обмякла и стала постепенно постанывать в такт его движениям.
- Эта дура получила даже удовольствие от насилия, - думал «секретарь», застёгивая ширинку. - Они все получают удовольствие от насилия!
Кто это «все» он не мог объяснить. «Все» - к кому можно так относиться, те которые зависимы от него. Когда они зависимы - они покорны!
Сейчас, став руководителем района, «секретарь» создал вокруг себя структуру, позволявшую распределять всё. Расставив свои кадры по принципу личной преданности, он опутал весь район, всю территорию, кроме завода. Односельчане стали районной элитой - с ними намного легче решались вопросы, они никогда его не продадут! Дань собиралась со всего района. А, вот этот человек явно выпадает из общих для всех правил. Надо его убрать!
Травля директора носила масштабный характер. Отец осунулся, стал раздражителен. Больше времени приходилось тратить на хождение по различным инстанциям, разъясняя ситуацию. И он победил! За него заступились и родное Министерство, и вышестоящие партийные органы. Тем более, что соседний завод, принадлежащий тому же союзному Министерству, директора которого «секретарь» выдвигал на место отца, совершенно пришёл в упадок из-за распрей в коллективе. Вот так вот - не справился с руководством одного коллектива, но лично предан - принимай другой!
Для вышестоящих инстанций интриганство «секретаря» стало очевидным. Его сместили. Партия не разбрасывалась кадрами и вскоре он стал «рулевым» другого района, а отца перевели поднимать соседнее предприятие. Снова бессонные ночи, снова планы расширения. За десятилетие завод вырос в четыре раза, ни разу не сорвав производственные планы, обрастая новыми филиалами, превратился в солидную фирму. Номенклатура выпускаемой продукции была полностью изменена. Многое конструировалось и внедрялось своими конструкторскими бюро. Продукция шла в семьдесят стран мира, в том числе: Австралию; Австрию; Финляндию; Ливан; Египет; Кувейт; Иран. Инженера постоянно находились в этих странах для наладки и сервисного обслуживания продукции.

Так продолжалось до второй половины восьмидесятых годов. В разгар «перестройки» о передовом директоре снова появились статьи в самых различных изданиях: от журнала «Огонёк» до центральных газет. Снова появились ордена. Представление на Героя Социалистического труда «завернула» республиканская партийная организация.
Отец постарел и бесконечно устал. Приезжая домой, он, практически, уже ничего не слушал. Обращаться к нему по каким-либо вопросам было бессмысленно: речь становилась бессвязной, он засыпал прямо в кресле. Попытки разбудить его оканчивались безуспешно - его накрывали пледом и он отсыпался в кресле, с раннего утра снова уходил на работу. Руководить становилось всё тяжелее и он попросил перевести его на другую работу.
- Всё «отпартизанил», больше не могу! Мне надо выспаться.
Предложений было много, но он выбрал строительство нового завода.
- Здесь надо только строить. Никакого "плана". Всю жизнь строил, не останавливая производства. Не успеешь построить - уже "план" увеличивают. Устал! Построим, запустим, а затем подкорректируем номенклатуру изделий, что-то с ней перемудрили. Ничего построенное - не пропадёт! Человека нет, а построенное им ещё служит людям. - вслух размышлял отец.
- Пап, ты бы хоть дачу бы достроил, - прервал я его размышления.
- А ты зачем? Я начал - ты дострой, - парировал отец. - У тебя-то, как дела? Всё посредничаешь? Скоро закончится это, сынок!
- Уже закончилось! Сейчас, после принятия закона о кооперации экономическую свободу получили все и сами, без посредников, берут заказы, - объяснял я.
- Давно пора! Сколько талантливых инженеров прозябает, протирая штаны в разных там НИИ? И у вас в том числе. А что делать будешь?
- Производить!
- Что?
- Станки, пап, станки! Хочу своё производство организовать.
- Ну, ты и размечтался, сынок.
- Весь в тебя, пап!
- Это хорошо, что в меня, но станки - это тебе не "пельмени клепать"!
- Станки для резки камня на строительной площадке, - сказал я, показывая изготовленный рекламный буклет.
- А, ну, это, станочки, а не станки. Дело нужное - наша промышленность таких не выпускает.
Мы ещё долго говорили на производственные темы, практически составив список необходимого оборудования, определив с каких станкозаводов необходимо их закупать.
- А на какие «гроши» покупать будешь? - спросил отец.
- Уже заработал, пап, - я назвал сумму денег, хранящихся на моём счету.
- Для производства - небольшие деньги, но для этого дела - достаточно! И за какой период ты их скопил?
- За два года.
- Да! Тяга к накопительству у тебя с детства. Тебе бы председателем колхоза работать!
Сам он, получая баснословную, по тем временам, зарплату, никогда не мог ничего накопить, да, и не хотел. Все знали, что в семь или восемь лет раз, отец получал, по государственной цене, автомобиль для личного пользования, а именно, престижную по тем временам «Волгу», которая незамедлительно продавалась - ниже рыночной цены, но существенная разница всё-таки оставалась. На эти деньги он вывозил нас в Москву: он в командировку - мы отдыхать. Жили в лучших гостиницах, обедали в лучших ресторанах.
- Да, времена меняются, - продолжил отец.
- В лучшую сторону, пап!
- Не верь им, сынок! - он внимательно, как будто предупреждая меня, посмотрел и затем продолжил, - Это гидра! Одну голову срежешь - вторая вырастит!
Отец закурил и уставился куда-то вверх, думая о своём.
- Пессимистично Вы настроены, Монсеньор! - вывел я его из раздумий.
- Особых причин для оптимизма не вижу.
- Пап, а когда-либо в стране было хорошо?
- Хорошо среди друзей! Хорошо - когда женщины любят. - улыбнулся он, затем, серьёзно и в сердцах, безнадёжно махнул рукой - А, в стране всегда плохо!
- Кстати, где это вы с этим барбосом ночами пропадаете? - некстати вспомнил он.
- Там где хорошо, - парировал я.
- Жениться тебе надо!
- Не время, пап. Вот создам своё производство, тогда и подумаем.
- Смотри, как бы ...., - он не знал, какими словами выразить своё беспокойство и я ему помог.
- Не беспокойся!
- Повзрослели. Да и ещё! Если, что - возьмёшь Эдика к себе. Нас что-то нерегулярно стали финансировать. Думаю - эти «лучшие времена» скоро накроются "медным тазом"! Болтунов много появилось, а это не к добру.
- Так свобода же!?
- Чтобы быть свободным, сынок, надо ещё и мозги иметь.
- Ты же сам эту партийную свору не любил.
- Не любил - это точно! - но ещё точнее я знал - что я люблю! На нелюбви далеко не уедешь. Тупо не любить каждый дурак умеет.
- Пап, а при Сталине тяжело жилось?
- Материально - очень! Такой "безотцовщины" как я, у нас пол-класса было. И вместе с тем, все ребята выбились. Наша Ленинградская улица в Тбилиси троих академиков вырастила. Удивительное время было. Читали много - это и спасло! «О, дайте, дайте мне свободу…», - неожиданно запел отец любимую арию.
По телевизору показывали «нового» Генсека Михаила Горбачева, о чём-то говорившего, усиленно жестикулируя. К тому времени он многое наговорил и его не так уж внимательно слушали.
- Да! Многим из нас не хватает поколенческой мудрости, - пустился в рассуждения отец, смотря на экран телевизора. - Первое поколение образованных людей ведёт борьбу за социальный статус, остальное больше, если не только, предлог для его завоевания. Хотя, это и не догма. - разговаривал он сам с собой, не придавая разговору особого значения. - Второе поколение работает над укреплением этого статуса, и только третье может привести общество к цивилизации. «Не любите себя в искусстве, а искусство в себе» - это они говорили, - тихо, про себя, добавил отец, затем, так же тихо, но с расстановкой, добавил, - Генетические уродцы, естественно, не в счёт.
Отец затянулся, пустил струйку дыма и продолжил.
- До этого ещё надо дожить. Процесс познания очищает. Есть, несомненно, прекрасные люди и совершенно необразованные. - размышлял он, смотря в телевизор невидящими глазами, затем проснулся, - А вот у этого с поколенческой мудростью - полное «ау»!
По телевизору показывали одного из руководителей новой волны.
- А, как там у Лёвы дела? - обратился он ко мне.
- Нормально, пап, живёт - не тужит.
- И чем он занят?
- В Москве кооператив открыл по пошиву одежды.
- Одеваться он всегда любил. Держись их, сынок! Тебя, такие вот - сожрут! - показал Отец на картинку в телевизоре. - Для них ты как с луны свалился. Инопланетянин. А друзья у тебя более жизненны.
- Да ладно, пап, я тоже не "лыком шит".
- Трудно тебе придётся!
- Я лучше пойду, пап, а то у тебя сегодня не то настроение.
- А с чего ему «тем» быть? Пригласили бы меня, угостили, настроение бы и улучшилось, - бодро и озорно, предложил он.
- Это мы, что называется, «сей момент».
- Давай, звони своему барбосу!


Глава 3. "Медный таз".

Так прошла вторая половина восьмидесятых годов. Я пригласил Эдика к себе на работу. Разговор шёл в прекрасный, солнечный, воскресный день. Ереван - столица Солнца! Мы сидели на открытой площадке ресторана, под тенистой растительностью, за изысканно накрытым столом. В этом районе, в центре города, около величественного архитектурного шедевра кинотеатра «Москва», прошло наше детство.
- Буб, а что делать будем?
- Станки производить!
- Где?
- Создадим своё производство!
- Буб, сейчас все торгуют. Здесь купил - там продал! Сигаретный бизнес очень актуален.
- Станки тоже актуально.
- Тебе решать, ты хозяин!
- Если согласишься перейти, будем вместе хозяйствовать. Пятьдесят на пятьдесят!
- Нет, Буб, я буду работать, а ты мне будешь зарплату выдавать. От повышенной зарплаты и премии не откажусь.
- По ходу пьесы разберёмся. Хотя - я уже решил! Работаем только на равных основаниях - пятьдесят на пятьдесят.
Я не мог предложить другу неравноправные условия: это означало унизить его, а тем самым и себя. Всю жизнь вместе, а тут - деньги делить не на равные доли? Пропади они пропадом эти деньги, если могут нарушить дружбу, а она неравноправной не бывает.
- Ну, ладно, Буба, я тоже решил - перехожу, но на зарплату. Наливай! Ты с Отцом переговори на эту тему, а то мне его оставлять не хочется.
- Говорил. Он не против.
- Два по пятьдесят должно быть сто, но это, смотря кто наливает!? Больше восьмидесяти трёх, мне никто не наливал. Диалектика называется!
- Да, Пёс, философ из тебя никудышный. Ты лучше скажи, зачем «биологичку» хотел покусать? Прошло столько лет. Признавайся!
- От зажатости, Буба, от зажатости.
Мы закусили чёрной икоркой на половинке сваренного яйца и закурили импортные сигареты «Мальборо» - маленький сертификат благополучия тех времён. Пёс откинулся на спинку стула, пустил дым и посмотрел в сторону кинотеатра.
- А, помнишь, как Лёва швырнул с яруса недоеденное мороженное. В тёмный зал кинотеатра. Размахнулся, и так, небрежно запустил.
- Ха! Ещё бы не помнить. И как эти придурки нас нашли? Мороженное на носу висит и тает, не стёр гад, для доказательства. Да они нас чуть не убили!
- Они, просто, старше были. Нам по двенадцать, а им - по пятнадцать, но и мы им сперва бока намяли. Спина к спине стояли, Буб.
- Это точно! А какой фильм смотрели, помнишь?
- «Золото Макенны». В очереди за билетами Бульдог стоял, он самым упитанным был.
- Точно! И в очереди, когда он уже к кассе продрался, кто-то его шилом в зад пырнул. Помнишь, как выпрыгнул, за зад держась? Ха! Ха!
- Ха-ха! Ха!
- За ребят!
- За Лёву! Надо бы ему позвонить. Пошли, позвоним!
- Слушай, Буб, а что ты в Талине в номере гостиницы «Олимпия» с тем «мутоном» не поделил?
- Ясно, что! Аллу же помнишь? Я с ней у неё в номере шампанское попивал, пока ты в нашем её подругу Свету «оприходовал». И всё у нас было очень даже хорошо: Алла явно отвечала мне взаимностью. И вдруг, «откуда ни возьмись» - этот «шкаф» "нарисовался". Оказывается он эту Аллу уже три дня «приходует».
- Ну, ты бы встал и ушёл, тем более, что они уже в постель легли и попросили тебя даже свет потушить.
- Вот это и было с их стороны ошибочно. Я же ещё сижу, а они - в ванную, душ принять, а потом в постель. Не гостеприимно как-то. Скажи?
- Да, Буб, с твоим «этикетом» лучше дома сидеть. И, что ты ему сказал?
- Ну, ты же знаешь.
- Расскажи, расскажи. Я кайфую!
- Сказал, чтобы он у.., это самое ... уходил бы.
- А он?
- Спросил: кто я такой?
- Я так понимаю, Буб, что и это с его стороны было ошибочно.
- Правильно понимаешь!
- А ты, что сказал?
- Ну, знаешь же!
- Рассказывай, Буб, рассказывай!
- Ну, я сказал, что я .. это самое ... хороший знакомый его мамы. А, как же ему ещё объяснить, кто я такой?
- Это точно, Буб, не объяснишь. Пока не скажешь, не заявишь о себе - не объяснишь! Ты его там хорошо "разделал". Такой гвалт стоял - через два номера слышно было. Мы со Светой выбежали, а по коридору «шкаф» идёт: в джинсовой сорочке без одного рукава; из носа кровь хлещет, а под глазом «фингал». «Щас, щас» - приговаривает.
- Пока он одевался, я его не трогал, а сорочка гнилая была. Я за рукав схватил - приём провести, он и оторвался.
- Тут уж не до приёмов!
- Точно! Зато на следующий день мы с тобой много приёмов провели. Сколько же человек он с собой привёл? «Шкаф»-то местным оказался. Да, Пёс, спина к спине! Сколько же с нами таких историй было?
- Много, всего и не упомнишь. Лев, конечно же, всегда агрессивней нас дрался. Слушай, сейчас позвоним Нателле, пусть подтягивается. Она для тебя подругу пригласит. Ты, что с Мариной по-настоящему поругался? Так хорошо на пианино играла!
- Сама виновата! Я ей с самого начала говорил, чтобы на мой счёт планов бы не строила. А она - всё о своём - наседать начала: «пора бы узаконить наши отношения, пора бы узаконить». Работать сейчас надо! Мне не до серьёзных отношений.
- Ну, ты и выдал ей в тот день! Она только спросила: что случилось? А ты? Как там:
"Неправедным задом, сыграв на рояле,
Ты подписала себе приговор!
Уйди старуха, я в печали,
И на этом закончен наш разговор!"
Что это за неправедная ж… па, Буб?
- Да, ладно, пьян был, вот и «навеяло», но я даже рад. По хорошему говоришь - не понимают! Приходиться прибегать к аллегории.
- У Нателлы подруга - звезда экрана. Из артистической среды. В ресторане поёт.
- Давай, звони!

Так мы стали работать вместе: закупили станки, оборудование; арендовали производственное помещение; наняли рабочих и стали выпускать продукцию. Затем нашли партнёров в Москве, которым и отгружали её железнодорожным транспортом. Дела шли - лучше некуда! Прибыль направили на изготовление ширпотреба. Нам привезли французские комнатные телевизионные антенны и мы их «скатали» - один к одному! Потребность в них была уникальная, хотя - оснастка, литформы, обошлись нам в копеечку.
Пока мы занимались производством, в стране произошли кардинальные изменения.
- Знаешь, кого назначили директором на заводе? - как-то спросил Пёс.
- Кого?
- Этого замухрышку, родственника «секретаря»!
- Да, ты что? Эта же махровая, тупорылая «дюрёвня». Он же там всё разворует!
- Для этого и ставят, - сказал Эдик.
- Но, сейчас же выбирают директоров? - удивился я.
- Вот они и выбрали. У этого «секретаря» вся родня из этих краёв. «Деревенская мафия!» Они в этом районе всё решают. Стольких там запугали!
- Да, ладно, чего их бояться? «Рыло» намылить - вот и всех «делов»!
- Не так-то и легко! Там сейчас всем «криминал» рулит, и не какой-то там периферийный, а самый авторитетный - столичный! На заводе знаешь, сколько валюты осталось? Лакомый кусок! Вот «законники» и подтянулись. Вся заводская охрана из их солдат состоит.
- Солдаты какие-то! Война, что-ли? А, куда власть смотрит? - недоумевал я.
- « Секретарь» - и есть власть!
- Он же давно в другом районе?
- Так метастаза же, в нашем, где завод, осталась! - Пёс понимал, явно, больше чем я.
- Метастазы какие-то? - недоумевал я.
- Да! Пока мы с тобой работали, всё кардинально изменилось.
- А им, что власти мало? Чего же они на производство бросаются?
- А на фиг им такая власть, Буба! Сейчас эти «секретари» самые неприспособленные - курьировать скоро совсем нечего станет! Ну, сколько на партийных билетах наваришь? Хотя они и дорого стоят - по пять тысяч рублей за штуку! У нас целый станок - восемь стоит, а у них, бумажка какая-то - пять. Да, кстати, эта «дюрёвня» на заводе штатным «стукачом» был. Помнишь нашего «Дзержинского»? Этот туда же «стучал».
- А, как же «законники»? - удивился я. - Для них же со «стукачами» дело иметь - полное «западло»!
- Валюта, Буба, валюта!
- Да! Прав Отец, накроется всё скоро "медным тазом" - если и «законники» со «стукачами» связались; и партийными билетами торгуют - точно «накроется»! Ну, ладно, пошли работать! Кстати, для ширпотреба у нас рынок маловат - надо его в Москву вывозить! Давай, к концу недели вылетим, может - кого-нибудь заинтересуем нашей продукцией?
- В Москву? Точно едем? - засуетился Пёс.
- Точно! А, что ты так засуетился?
- Ясно, что - Лизе позвоню, соскучился я!
- Ну не без этого же? Я тоже Эллочке позвоню. Помнишь Эллочку?
- Студентку? Конечно - помню! Плохо, что они с Лизой не ладят, друг от друга нос воротят, а то больше времени вместе бы провели.
- Ничего, главное, чтобы от меня нос не воротила, а от неё большего и не требуется. Лёве не забудь позвонить!
- Это точно! А сколько денег возьмём, Буб?
- Ну, если здесь такие дела творятся - «дегенераты», «сифилитики», заводами руководят - то, что же в Москве происходит? Рыба как всегда с головы гниёт! Возьмём один «партийный билет», то есть тысяч пять, на всякий случай. Думаю, уложимся! Скажи бухгалтеру, пусть документы подготовит и поедет за деньгами.
- Ты её не повезёшь? Всё-таки и зарплату поедет получать, а это нешуточные деньги. Как бы чего не случилось!
- Подозрителен ты стал Сидор, ох, подозрителен! Здесь дел не в проворот. Пускай на общественном транспорте едет - как всегда!
Бухгалтер ездила за зарплатой на общественном транспорте: с сетчатой авоськой, редко заворачивая деньги в газету. Банковские упаковки, как картошка, были на виду. Полиэтиленовые пакеты были не в ходу. В 1986 году на выставке в Москве «Станки ФРГ», меня охватил ужас, когда аспиранты, наплевав на станки, ринулись в очередь за фирменными пакетами - получив их, повыбрасывали из них каталоги.
- Так я тебе и говорю, что пока мы здесь работали, всё изменилось. Сейчас с деньгами на улицу не суйся! - сказал Пёс. Что-что, а нюхать он умел!
- Ну, скажи, чтобы деньги в газетку завернула. Всё!
Мы вылетели в Москву. Нас встретил Лёва.
- Привет, провинциалы!
- Привет, "колбаса московская", «деловая»! Как живёшь, Лёва?
- Плохо! Без вас всегда плохо. Ну, поехали, отобедаем.
- С начала в гостиницу, там и пообедаем.
- Я для вас «Националь» забронировал.
- У нас уже «Космос» оплачен.
Первый же вечер в ресторане гостиницы «Космос» показал, что мы не ошиблись - цены в Москве взлетели "выше потолка": столик в ресторане -«на троих» - обошёлся в три раза дороже обычного.
- Что творится здесь, Лёва? Докладывай!
- Ничего хорошего. Продукты питания куда-то пропадать начали, а это уже первый симптом болезни. Только болезнь она душевного характера. Вообщем - «линять» отсюда пора!

Так в дальнейшем и случилось: Лев познакомился с иностранкой, женился и уехал. А мы остались! И началось время обозлённого шута. Как же там было?

Пусть будет так! - сказал поэт,
И композитор! Человек!
Пусть будет так! - вторит весь мир,
Многоголосым LET IT BE.

Пусть будет так! Кричит душа,
Набатом, выстрелом, открытьем!
Пусть будет так!

- Не так, не так! Я знаю как! -
Сказал он - рыжий на ковре, -
Идите ближе все ко мне.

-Ты стой, вот здесь! А ты копай,
Бури, сверли и всё ломай!
Ты всё вот это, отвезёшь,
А, ты объедки привезёшь!
Ты этим будешь торговать,
А, ты налоги собирать!

Кричит, орёт и входит в раж,
Артист большой, поймал кураж.
Ревут, беснуясь, бубенцы,
Головки хилой сорванцы.

- А, ты тут кто?
- А, я поэт!
- Поэты в цирке? Что за бред!
Иди сюда бери там-там,
Тебе и кушать я не дам!

Кричит душа, стучит там-там.
Let it be, let it be.




Глава 4. Так жить нельзя!


- Буба, ты проснулся?
Голос Льва по телефону был хрипловат, после вчерашнего.
- Я вообще не спал.
- Да, зря мы вчера так «нагрузились». Ладно, времени мало, надевай штаны и «дуй» ко мне!
- Лев, может, хватит конспирироваться? Что случилось?
- Случилось, уже всё давно, Буба! Пора уже принимать решения. Так жить нельзя! Пёс уже в пути. Ты даже кофе не пей, у меня попьёшь.
- Через час буду.

Лёва жил на Садовом Кольце, напротив станции метро «Лермонтовская», давно переименованной в «Красные Ворота». Они со Светой занимали две комнаты в коммунальной квартире. Это, по-моему, последняя коммуналка на Содовом Кольце. Лев приобрёл эти две комнаты ещё в начале девяностых.
Я нажал на звонок с соответствущим номером. Десять лет как я здесь небыл. Изменилась ли Светка? Она не отличалась особой сентиментальностью, и я не надеялся на радужный приём со всякого рода «охами» и «ахами», воспоминаниями о юности , и тому подобное – не такой она человек, несентиментальный. Спортсменка. Обыденный человек. Красивая женщина, и даже очень, но иногда казалось, что она лишена какой-либо чувствительности и женственности. Расцветала она только лишь в присутствии Лёвы, которого когда-то боготворила. Так было ещё со школы.
Открыла Света. Я не смог скрыть своего удивления. Со временем она, тренер по бегу, выглядела так свежо, что ей, нашей ровеснице, нельзя было дать больше тридцати лет. Света русская по происхождению. Имя полностью совпадает с её внешностью: высокая; стройная; спортивная; голубоглазая блондинка - просто излучает свет и жизненную энергию.
- Привет, Свет, ты как всегда прекрасно выглядишь, - сказал я, входя в квартиру и протягивая букет цветов, приобретённый у станции метро.
Мои сомнения оправдались – Света смотрела на меня так, как будто мы только лишь вчера расстались, и не было этих десяти лет. Железный человек!
- Спасибо! А ты, Буба, как всегда галантен. Только, помятые вы сегодня какие-то.
- Работы много, Свет, не высыпаемся.
- Ага, камни на спине таскаете. Тяжелее стакана ничего в руках не держали, а уже - устали! - не унималась Светлана.
- Много ты понимаешь! Производить, это тебе не круги на стадионе накручивать, - вступился за меня, вышедший в коридор, Лев.
- Лёва, я так, к слову, - сразу поумерила свой пыл Светлана. - Проходи, Буба, я рада тебя видеть.
- Не снимай, - сказал Лев, видя мою попытку снять обувь. - Не в деревне!

В коммунальной квартире за десять лет произошли координальные изменения: длинный коридор, до этого захламлённый ненужной мебелью и велосипедами, теперь сиял чистотой отремонтированных, выровненных, салатовых стен и подсветкой двойного потолка. Большая кухня с тремя кухонными плитами сверкала евроремонтом. Бросалась в глаза «европейская часть», по всей видимости, принадлежавшая Свете: холодильник и плита «от лучших», европейских производителей. Две комнаты Льва находились в конце корридора.
Они также со вкусом отремонтированы. Новая мебель в гостинной бросалась в глаза.
Пёс уже уселся в кресле. Глаза у него опухли, нос высоко взвился вверх. Да, вид у нас по-настоящему помятый!
- Светка, сделай спас! - приказал Лев.
Спас - кисломолочная похлёбка - лучше всего подходил для поправки здоровья. Света удалилась в кухню.
- Садись, Буба, и слушай! - приказал и мне Лёва.
- Деловой ты сегодня Лев. Дай хоть передохнуть! Кофе есть?
Пёс налил нам кофе из кофеварки. Я приготовился к его медленному и неспешному поглощению, но Лёва находился в ином расположении духа и сразу перешёл к делу.
- Ты знаешь, что «дюрёвня» в Москве?
- Какая, «дюрёвня»? В Москве её много – флегматично отозвался я.
- Та, которая вместо Отца на заводе «рулила».
- Ну, ничего удивительного - все кто, условно говоря, колхозную кассу «кинул», все в Москве, - ответил я.
- Это точно! Большая «малина», - подтвердил Пёс.
- Ну, нам до всех дела нет, - продолжил Лев. - Нам только до него дело есть.
- А какие у нас с ним дела?
Разговор не вызывал у меня особого интереса.
- А, вот какие! Какую пенсию Отец получает?
- Ну, десять долларов - что из этого? Никто же не живёт на эти деньги. Ты же знаешь, что я неплохо содержу родителей.
- Знаю Буба, знаю, но почему всё этим козлам досталось? Что полезного они сделали? Только разграбили, и больше ничего? Короче - награбленное будем экспроприировать! - резюмировал Лев.
Я поставил кофейную чашку на стол, не успев сделать и глотка, и внимательно, скептично и иронично посмотрел на Льва.
- Да, Лёва, ты прямо как Ильич в семнадцатом, только броневичка не хватает. Я сам не против, но, во-первых, что – «экспроприировать», а во-вторых - как?
- Есть, что! Пёс докладывай! - приказал Лев.
Наши жизненные ритмы явно не совпадали – Пёс, до этого полумёртвенно сидевший в глубоком кресле, воспрял духом и придвинулся к журнальному столику.
- Буб, ты знаешь, на что к концу восьмидесятых ушла валюта, заработанная заводом? - начал с вопроса «доклад», «возродившийся» Пёс.
- Нет. Откуда мне знать? – тихо и удивлённо произнёс я.
- Так вот, слушай! Валюта ушла на организацию первого в городе казино. Потом им в карман ушла продукция, оставленная на складах, а потом ушло всё заводское оборудование.
- Ты, что мне курс современной «политэкономии» решил прочесть? - спросил я.
- Этот «козёл» нами оценивается в семь - восемь миллионов долларов - как минимум! - констатировал Лев.
- Да! Я смотрю - вы тут и «аудит» и «счётную палату» организовали? Да, и почему так мало оценили? Цифру смело можно увеличить в сорок раз.
- Ну, не всё же он один нахапал. Там его номер шестым был, - сказал Пёс.
- Такого случая больше не предвидится, - резюмировал Лёва.
- Какого случая?
- Впервые я его увидел около ресторана « Старая мельница». Он был в компании таких же «мурзилок» как сам. Пьян был в «дупель», но сам сел в свой «мерин» и уехал. Представляешь Буба, он на новом «мерине» ездит, а я - на «Волге». А, ты на своих двоих передвигаешься, - продолжал свой «доклад» Пёс.
- В Москве я не вожу машину, и ты об этом лучше других знаешь.
- Не отвлекайся, - сказал Лёва.
Незаметно для себя я возвращался к действительности. Они меня растормошили! Тем временем Пёс продолжал.
- Так вот! Когда он открывал дверь машины, я на связке увидел большой ключ. Это ключ от сейфа! Это точно! Я за ним поехал. Он живёт на Ленинском проспекте, на площади Гагарина. В обычном доме, с обычным кодовым замком. Квартира несъемная - я по компьютеру проверил. Ещё несколько лет тому назад я слышал, что его турнули с завода. За то, что «законников» вместе с «секретарём» «кинул». «Сучили» и вышвырнули! Он начал свои деньги в рост давать. Создал свой подпольный банк, деньги даёт под высокий процент, и только под залог недвижимости или золота, бриллиантов. Ценных бумаг не берёт. Не разбирается, - докладывал Пёс
- Ну, ты скажешь - банк. Ломбард, это! - сказал я.
- Не перебивай. Пёс, продолжай!
- Деньги получает от своих контрагентов из "деревенской мафии", которые тоже здесь. Офис их находится на Фрунзенской набережной. Я выследил, - продолжал Эдик.
- А, я всё думаю: куда ты с работы пропадаешь?
- На фиг ваша работа нужна, "самоделкины" хреновы! - Лев был непреклонен в оценке нашей деятельности. - Продолжай!
- Значит! Контрагенты получают залог, привозят его и забирают деньги, - продолжил Пёс.
- Как у тебя просто получается!? И сейф какой-то, а не ячейка в банке; и здание с обычным кодовым замком. Просто - рай для дураков! - возразил я.
- Буб, ты всю жизнь всё усложняешь. Это же обыкновенный «мурзилка»! В банке он, согласно моим сведениям, один раз прогорел. А сейф у него простой. Голову даю на отсечение! Я же с ним работал, вернее, он у меня под яйцами болтался. Жеполез ещё тот. Он электронику не возьмёт - пещерная личность - а вот сейф, какой у них в колхозе был - это для него! Мечта колхозника!
- А откуда ты знаешь, что он деньги "в рост" даёт? - спросил я
- Помнишь, в кризис 98-го, когда мы разорились, ты меня домой послал, чтобы я там деньги под "процент" бы занял. Я начал интересоваться - мне сказали, что и он даёт, но мы взяли по твоему каналу. Я, как этих «мурзилок» увидел, сразу всё понял. А квартиру не в элитном доме взял из жадности, и чтоб в глаза не бросалась. И одет он не ахти как - под "фэрмера" косит!
- А «мерин»?
- Ну, это у них святое. Вот как грабанем - он и проклянёт себя, что не на «Жигулях» ездил!
«Грабанём» - не произвело на меня впечатления, но осадок остался. Сил реагировать на эту чепуху не было.
Вошла Света и принесла спас. Пауза в нашем разговоре стала носить естественный характер. Мы замолкли и начали жадно отхлёбывать спасительное блюдо. Света - прекрасная хозяйка - умела готовить все блюда армянской кухни.
- Вкусно, Свет!
- Так уж и вкусно? А, что жена у тебя хорошо готовит?
- Да, неплохо. А помнишь ты мне свою студентку, бегунью, сватала? Давно это было. У неё отец большой "шишкой" был в ювелирпроме.
- Помню! Она и сейчас есть. Папаша её страшно разбогател. А ты тогда не захотел, Буба!
- Да, думаю, и не ошибся. Она кроме бега и в других дисциплинах преуспевала.
- В прыжках с шестом? - вставил Лев.
- Я бы даже сказал …, - хотел поправить его я.
- Ну, ну! Не будьте циниками! Хотя, ты оказался и прав: при муже, а гуляет на право и на лево, - продолжила Света.
- Это меняет суть вопроса - я сейчас не против продолжения знакомства! И где её можно найти? - спросил я.
Напряжение от предыдущего, необычного разговора хотелось заменить на шутливую, необязывающую беседу.
- В порядке живой очереди, Буба, в порядке очереди, - вступил в разговор Лев, якобы, не обращая внимания на присутствие Светки, отхлёбывая ложкой очередную порцию спаса.
- Что? - Света пристально взглянула на Льва. Её как током ударило. - Слушай ты - принц ассирийский - если это ещё раз повторится!
Светка не знала, что будет, если «это» повторится, и потому выпалила:
- Я тебя разжалую и сошлю обратно в твою Австрию!
- О, моя, ассирийская царица, - пафосно начал Лев, - я предан тебе как .. Э.. Как кто, Буб?
- Как ГО МО ЖО своей гоможихе, - ответил я.
- Ха! Ха-ха! Интересно, как там ГО МО ЖО поживает?
ГО МО ЖО мы звали своего одноклассника, имеющего монголоидный тип лица. Так его назвал Лев, а на вопрос, что это такое, ответил: «не что, а кто!». Это китайский писатель.
Я до сих пор не уверен. Но кличка прилипла. ГО МО ЖО рано женился на толстой девушке и мы часто к ним ходили - "гоможиха" классно готовила!
Напряжение спало, и, вообще - хотелось, вот так вот, сидеть и сидеть, и никуда не выходить. Я не верил, что кроме болтовни мы что-либо сделаем. Но Лев вернул нас к действительности.
- Поели, и - хватит! Пора и за работу.
Мы с Псом раскинулись каждый в своём кресле, а Лев со Светой уселись на диване. Я достал сигареты.
- Буб, ты, что забыл? - у нас не курят! - извиняющимся голосом, но твёрдо напомнила Света.
- Извини, Свет, я по-настоящему забыл.
- Сколько времени ты у нас не был?
- Да, лет десять, если не больше.
После того, как они поругались и расстались, мы с Эдиком пытались помочь Свете, но она отказалась, сказав, чтобы мы позабыли её и больше не звонили. Как она жила все эти годы? Судя по цветущему виду очень даже неплохо. По-прежнему преподавала в физкультурном институте.
- А, как там Елизавета Яковлевна? - спросила Света Эдика.
- Цветёт и пахнет.

Лизе мы помогали, на первых порах финансируя её деятельность. Она решила издавать книги и мы ей дали денег. Неожиданно, она преуспела на этом поприще, но денег не вернула. Я никогда об этом не заговаривал, а вот Пёс, как только поссорится, сразу начинает требовать контрольный пакет акций её предприятия. Лиза очень изменилась, превратившись из провинциальной «клуши» в «бизнес вумен».
- Смотри, сука, - говорил ей в ссоре Пёс, - разорю! Снова пойдёшь пыль в своей библиотеке глотать!
- Ой, ой, испугалась! Пылесоса! - кричала Лиза, рукой изображая форму носа Пса. - Собирай свои манатки и катись к себе на родину! Понаприехали тут!
Пару раз Эдик даже ночевал у меня, но всегда по утру раздавался жалобный звонок.
- Буба, это Лиза, ты не знаешь, где Эдик? Мы поругались. Я виновата. Всю ночь не спала. Буба, молю тебя, найди его. Буба помири нас.
- Успокойся, он у меня. Помирю, но в последний раз.
В последнее время они часто ссорились. Эдик очень любит дочурку Лизы, практически, воспитав её.
- Я не хочу, чтобы Женька безотцовщиной росла. Я пойду.
Женька подросла и выскочила замуж, родив им внучку. Пёс в ней души не чает. Но, оставшись с Елизаветой Яковлевной наедине, часто ссорится с ней.
- Всё, больше не могу! Всю жизнь на неё угробил. Тварь неблагодарная! Если бы не мы, кем бы она стала, Буба?
- Да, ладно! Скольким мы помогали, а ты к ней пристал.
- И то - верно!

- Кури, Буба, кури. Что ты к человеку пристала? - Лев строго посмотрел на Свету.
- Я не хочу, - сказал я.
- Кури, это принципиально!
- Ладно, хватит! Найди другую форму для семейных принципов. Достали вы меня, - раздражённо сказал я
- Кури, Буба, кури. Это я так, к слову сказала, - миролюбиво произнесла Света, пложив перед мной блюдечко вместо пепельницы.
Я закурил и откинулся в кресле.
- Теперь о главном! - перешёл к делу Лев. - Составим план действия. Светлана Игоревна, докладывайте!
- Ну, ты же всё знаешь, Лёва. Вот ты сам и "докладывай". А я пойду, что-нибудь на обед приготовлю.
Света вышла из комнаты.
- Я, так я, - почему-то осунулся Лев, но после минутного замешательства взял себя в руки и продолжил. - Только вы не встревайте. Это важно! Короче, когда я Светку бросил, ей очень тяжело пришлось. Какая же я сволочь! Я ей денег оставил и квартиру, ну эту вот. Деньги эти быстро обесценились и Светка осталась, практически, без средств к существованию. Она говорит, что вы звонили и предлагали ей помощь - я за это вам благодарен - но она отказалась. Ещё короче, Светка «отклофелинила» одного мужика. Я ясно выражаюсь!?
Повисла пауза, я не знал как мне реагировать. Дым от сигареты застрял в гортани – я забыл его выпустить. Чего только не услышишь?
- Задвинь челюсть обратно, Буб. Она у тебя отвисла. Пойди, попей холодной воды. Я бы вам не собирался что-либо рассказывать, если бы не нынешний случай. Я Светке рассказал, она и говорит, что именно такой типаж, богатые «мурзилки» и являются лёгкой добычей для «клофелинщиц». Я бы, говорит, вашу «дюрёвню» в два счёта бы "обула". Я разные варианты прикидывал, а Светка всё жужжит: «я вашу «дюревню» в два счёта бы "обула"». Прямо, навязчивой идеей для неё стало. Она думает, что если я куш возьму, могу снова в бега пуститься. Хочет повязать меня. Я уже не против. Вообщем, достала меня. Я согласился!
- С чем ты согласился, Лёва? - спросил я, совершенно не понимая сути разговора.
Час от часу не легче.
- С тем, что Светка принимает участие в нашем деле.
- В каком деле, Лёва? - не унимался я и почти кричал. - Вы, что серьёзно?
- Слушай сюда, Буба! Это серьёзно! Примешь ты участие, или нет - это твоё дело, но семьдесят процентов денег будут твоими!
- Не понял!
- Тут и понимать нечего. Раз деньги с ЗАВОДА уже не государственные, а принадлежат частным лицам, то они должны принадлежать тому человеку, кто создавал это ПРОИЗВОДСТВО, то есть - Отцу.
- Ладно, Лёва! Только, грабёж - это тебе не бубликами в кинотеатре швыряться! За это могут и посадить.
- Посадить, сегодня, могут, практически, за всё, даже за ту фигню, которую вы производите.
- Это точно! - подтвердил, до этого молчавший, Пёс.

Посадить, конечно - не посадят, а вот привлечь за незаконное предпринимательство - могут. Что бы ты ни делал - всё незаконно: производить и сбывать свою продукцию; нанять жильё; ходить по городу; проходить таможню; жить и дышать - всё незаконно. На основе закона - невыгодно, потому что за всё это ты будешь платить дважды.
Началось это очень давно, ещё в начале девяностых.
Мы решили вывести свою продукцию в Россию, и только вывели её за заводские ворота, как нас остановили.
- Что везёте?
- Станки.
- Станки? Всю Армению ограбили! Так не пойдёт!
- Станки нашего производства. Вот документы.
- Документы? Вы, что издеваетесь, пишите один станок, а на самом деле на железяки краденые двигатели понавесили!? Думаете, мы все дураки здесь! Двигатели сейчас дефицитны. Нам самим не хватает, а вы их пытаетесь вывезти! Давайте в отделение!
- Какое ещё отделение? Двигатели у нас законно куплены на заводе. И никакие они не «дефицитные», завод их не знает куда девать. Это вот двигатель главного движения, это - подачи, это, вообще - насос.
- Главное, говоришь? Вот мы тебе в отделении объясним, где главное движение, и кто, куда, чего девать не может!
Это было уже ясно.
- Сколько?
Они назвали цифру.
- Чего? Эту цену вы можете дать нам и оставить себе станки. Не "борзейте" ребята, а то - вообще ничего не получите!
От этих отвязались. Прошли таможню. Оплатили. За отгрузку - оплатили.
Таможня в Москве. За окошком приятная девица в синей форме. Форма женщинам очень идёт.
- Станки, двух типов везёте?
- Да. Для резки камня, и настольно-сверлильные.
- А они по контуру обрабатывать могут?
- Настольно-сверлильные, в принципе - могут. Там столик есть - на нём, что-то можно и по контуру обработать.
- Тогда Вам нужно специальное разрешение. Эти станки могут быть использованы для изготовления ядерной бомбы.
Я ушам своим не поверил.
- Дрелью - ядерную бомбу? Не может быть! - глаза у меня полезли на лоб. - Это совершенно о другом оборудовании речь идёт, там о четырёх, пяти координатных системах с ЧПУ речь идёт. К дрели это никакого отношения не имеет. Такие настольные дрели в любом магазине продаются. Паспорт же у Вас - посмотрите!
- Ничего не знаю! Несите специальн