Часть 1 Истоки.
. Не публикуется. Часть 2 Война. Глава 1. Эвакуация. История первая. Раннее утро. Сегодня не воскресенье: Лидочка помнит, что оно было вчера. Но няня Дуня не пришла, а мама и папа дома. Сначала Лидочка обрадовалась: значит, вместе пойдём гулять. Но нет, никто гулять не собирается, а родители почему-то поспешно увязывают узлы, укладывают чемоданы. Брат Вадик бегает от папы к маме, держа в каждой руке по одному игрушечному Деду Морозу. Он чуть не плачет и повторяет без конца: «Давайте возьмём с собой хотя бы одного!» Но мама и папа, смеясь, отмахиваются и долго размышляют, держа в руках очередную миску или ложку: «Взять или не взять? И куда положить?» А на полу валяется столько красивых игрушек! Но на них папа и мама даже не смотрят: «Нет места для самого необходимого.» (Так они говорят.) И все почему-ту со страхом повторяют слово «война». Лидочка этого слова не знает, но понимает, что эта страшная война гонит их из родного дома, отнимает любимые игрушки – и вообще любит приносить зло и взрослым, и детям. Какая она, война? Это, наверное, злая ведьма, как в сказках, которые читали ей мама и папа. Но ничего, придёт кто-то добрый и сильный и прогонит злую ведьму. Так всегда бывает, иначе и быть не может. А пока... пока можно и потерпеть. Ведь это недолго. Все говорят: «Война скоро кончится, и мы вернёмся». «Поскорей бы, − думает Лидочка. – Наши игрушки нас дождутся, снова придёт няня Дуня, а про злую ведьму, которую зовут Война, скоро забудут». Под окнами раздаётся гудок – это приехала машина, чтобы отвезти людей и вещи. Папа с мамой и братик сначала выносят вещи. Лидочка одна в квартире, не плачет: мама её успокоила, сказав, что сейчас они вернутся за остальными вещами и заберут её. Вот уже и последние вещи погружены, и мама с Лидочкой на руках садится в кабину шофёра. Здорово! Она никогда не ездила в машине. Промелькнули знакомые улицы. А вот и вокзал. Как много собралось людей с вещами! Напугала всех эта страшная Война! Ну, ничего, скоро ей конец. А ехать вместе с другими ребятишками – это даже очень весело. И мама с папой рядом. Это – главное. В вагоне тесно. Всюду: в проходах, на лавках и под лавками- узлы, чемоданы. Откуда-то сверху свисают сетки («авоськи») с продуктами. Места мало, и дети сидят на коленях родителей: Вадик – у папы, Лида – у мамы. Лида проголодалась и просит есть. Мама даёт ей вкусную мягкую булочку. Девочка очень довольна, но тут – над её головой чьи-то руки передают... детский горшочек. Другие руки подхватывают его, и так он путешествует до самого открытого окна. Потом горшочек переворачивают вверх дном и, опорожнив, так же, по рукам, передают обратно. Папа и мама морщатся, а Лидочка смеётся. И все кругом говорят: «Война, война». А навстречу, по рельсам, что бегут рядом с их поездом, мчится другой поезд. Там есть и закрытые вагоны, и открытые, без крыши, и на них стоят большие железные машины на гусеницах («Танки!» − говорит братик) и ещё другие, с длинными железными трубами, направленными вверх и наискосок («Пушки» − называет их Вадик). А рядом сидят дяди, помоложе лидиного папы, одетые в зелёное («Солдаты», − говорит Вадик и машет им из вагона рукой). Лида догадывается: встречный поезд идёт, чтобы прогнать эту страшную ведьму – Войну, и чтобы все они снова вернулись домой. Поскорей бы! И снова – прочь из тревожного и тяжёлого времени. Нет поездов с дымящими паровозами, тесными, неудобными вагонами, где яблоку негде упасть – так они набиты людьми и вещами; куда-то скрылась эта суматошная кочевая жизнь. Небольшой красивый состав идёт по железной дороге. (Он так и называетя на иврите: «ракевет» − состав, а не поезд.) Никакого дыма и шума; тянет состав тепловоз на дизельном топливе. Удобные, современные двухэтажные вагоны. Мягкие сиденья обиты красивой ворсистой тканью. Откидной столик у каждого окна. В проходах – ковровые дорожки. Лида с мужем едут в гости к старшей замужней внучке. Соскучились по правнучке Эдит – чудесной девчушке с большими серо-голубыми глазами и белокурыми волосиками. Ей пошёл четвёртый годик – она уже в полтора раза старше той Лиды, что ехала в переполненном жёстком вагоне, сидя на коленях у мамы и удивляясь, почему и куда они так долго едут. − Да, конечно, малышка только удивлялась долгой дороге, − задумчиво проговорила Фантазия. – Взрослым было не до удивления: надо было на каждой станции бегать за горячей водой; искать и за любую цену покупать хоть баночку молока. А главное – как-то устраиваться на ночь. Ведь не будешь же всю ночь сидеть. Наверное, спали по очереди на жёсткой скамейке, подогнув ноги. А детей укладывали рядышком. И долгие, бесконечные стоянки где-нибудь в поле или на маленькой станции: надо пропустить воинские эшелоны. − Но это ещё очень комфортабельное путешествие по тем временам, − возразила Память. – Ведь пассажиры этого поезда не знали бомбёжек в дороге. Они выбегали за продуктами и кипятком, но не бежали прятаться от немецких самолётов. − Мы – нет; подтвердила Лида. – Но семья моего будущего мужа, которая эвакуировалась из Киева, всё это испытала. И уже замужем я слышала эти рассказы от свекрови и её старшей сестры, жившей в Киеве, когда мы туда приехали в гости. − Ты расскажи об этом, − просит Фантазия. – А я помогу тебе представить, как всё это было. Посмотрим, что у нас получится.
История вторая. (начало) «Киев бомбили, Нам объявили, Что началася война». (Из песни)

Маленькому Лёшке четвёртый год. Он с мамой и папой живёт в городе Киеве, в большом деревянном доме. Их семья занимает одну комнату. В просторной квартире ещё много комнат, где живут дедушка с бабушкой (родители папы) и тёти (сёстры отца). Живут дружно и весело. По субботам все собираются вечером за большим столом, накрытым праздничной скатертью. Все красиво одеты. В торжественном молчании бабушка зажигает свечи в старинном серебряном подсвечнике. Они с дедушкой говорят нараспев что-то торжественное на непонятном Лёшке языке. А потом все выпивают по бокалу вина, и дедушка даёт Лёшке попробовать. Мальчику нравится густое и сладкое вино, а дедушка говорит: «Пусть привыкает. Капелька красного вина раз в неделю − это не повредит.» На другой день, в воскресенье, все отдыхают. Можно погулять с отцом, как взрослый, держа его за руку. Рука у отца большая и крепкая: Лёшкин папа – кузнец. Раньше они с дедушкой подковывали лошадей, а теперь папа работает на большом заводе. Лёшка гордится своим отцом. Однажды они ходили в зоопарк. Вот было весело! Особенно смешили обезьяны: они резво бегали вдоль клеток, взбирались на решётки и протягивали узкие ладошки, просили угощения. Лёшка очень хотел бросить им что-нибудь, но сердитая тётя в халате погрозила ему пальцем и строго сказала, что кормить зверей нельзя. Всё шло хорошо, все были спокойны и веселы. Но этим летом что-то изменилось: взрослые почти не улыбались. Даже по субботам, за праздничным столом говорили почему-то шёпотом. И всё чаще с тревогой поглядывали на небо. «Чего они боятся?» − недоумевал Лёшка. Особенно тревожили взрослых багровые закаты, которые в то лето часто окрашивали небо на горизонте: казалось, что это зарево от далёкого пожара. Взрослые качали головами и говорили: «Не к добру это. Быть беде!» А однажды, в будний день, когда папа был на работе, а мама хлопотала на кухне, Лёшка увидел в окно самолёт. Он не удивился: самолёты и раньше летали над их городом. Но те самолёты летали очень высоко, и на крыльях у них были нарисованы красные звёзды. А этот пролетел так низко, что Лёшка даже успел разглядеть на его крыльях... большие чёрные кресты.А там, на горизонте, виднелись другие самолёты, ещё совсем маленькие, но по виду такие же. Их было много, и всё вокруг загудело низко, тревожно и страшно. Завыла сирена, мама вбежала в комнату. Она была очень бледная. Быстро схватила в одной рукой приготовленную заранее сумку, другой подхватила Лёшку, и они бегом направились к большому низкому строению, над дверью которого белела какая-то надпись. Читать Лёшка ещё не умел, но видел, что со всех сторон к этой двери бегут люди и быстро исчезают внутри. Лёшка уже задыхался, и пот лил с него градом, но мама без конца повторяла: «Скорей, сынок, сейчас будут бомбить.» «А что такое бомбить? – хотел спросить мальчик, но, поглядев по сторонам, понял всё сам: они бежали мимо большого и, видно, когда-то красивого каменного дома. А теперь от белого красавца осталась только одна стена и кусочек крыши. А всё остальное – валялось на земле: осколки стёкол, мебели, штукатурки. И так по всей улице. Наконец, добежали. Спустились по лестнице в большой и тёмный подвал. Лишь по приглушённым голосам поняли, что подвал полон людей. А наверху – глухие и короткие удары, будто кто-то огромным молотом бьёт по городу, стремясь разрушить его до основания. После каждого удара люди вздрагивают. Кто-то плачет. Лёшка слышит обрывки разговора: − Опять город бомбят? − Нет, полетели за город,бомбить военный завод. Мама крепко прижимает к себе Лёшку, рука её мелко дрожит. Лёшка догадывается, почему; ведь их папа сейчас на заводе, а завод – военный. А тут ещё кто-то добавляет: «Говорят, вчера бомбили какой-то завод. Много убитых и раненых». Все замолчали. Наконец, опять сирена: отбой. Все выходят из подвала. Мать с Лёшкой тоже. Они приходят в дом. Их дом цел. − Хорошо, что всё цело, как было, − думает Лёшка, вспоминая разрушенный дом, мимо которого они бежали к подвалу. – Но когда же будет вечер? Скорей бы пришёл папа! Наконец, и вечер. Папа приходит усталый, но весёлый. Берёт Лёшку на руки, подкидывает вверх: «Ничего, сынок. Переживём. Всё будет хорошо». Он обнимает и целует плачущую маму. («И чего плачет? – удивляется Лёшка. – Радоваться надо.») А потом все садятся ужинать. Шли дни, но хорошо не становилось, а, наоборот, с каждым днём всё хуже. Сирены выли уже и по ночам. А главное – всё громче слышались глухие разрывы, от которых дрожали стёкла. «Канонада,» − говорили взрослые и с тревогой смотрели туда, откуда она доносилась: это били немецкие пушки. Часто прибегала к маме её сестра, тётя Рита. Прибегала в слезах: её муж, дядя Даня, коммунист, одним из первых ушёл добровольцем на фронт. И с тех пор о нём – ни весточки. А дедушка всех успокаивал: «Были немцы в Киеве в двадцатые годы. Конечно, по головке не гладили, но и не убивали всех подряд. Они ведь тоже люди, и у них есть жёны, дети. Ничего, всё обойдётся.» Они с бабушкой решили остаться. И их старшая дочка, тётя Мири. Остальные собирали вещи. Собирались и Лёшкины родители. И вот в один из дней папа пришёл с завода рано и сказал: «Завод эвакуируют вместе с рабочими. Едем.» Наскоро простились с родными, с соседями. Погрузили вещи на подводу. А Лёшке разрешили посидеть рядом с кучером, и тот даже позволил ему подержать кнут. На вокзале полно людей. На соседнем пути −воинский эшелон. Солдаты погружают на открытые платформы зачехлённые орудия. А к их составу подгоняют и прицепляют загруженные на заводе платформы со станками, забитыми фанерой. Теплушки до отказа набиты людьми и вещами. Лёшка с папой и мамой с трудом нашли место на скамейке у стены. Лёшка – на коленях у папы. Сигнал к отправлению – и поезд тронулся. Отец поднял Лёшку кверху, к самому окошку. Провожающие машут руками и плачут. А поезд набирает скорость. Вот исчез и вокзал, и люди, что остались там. Но долго ещё дрожали вагоны от грохота снарядов и разрывов бомб. Отец с матерью тревожно переглядывались: может, снаряды рвутся уже на улицах города. И вдруг сзади – страшный взрыв: взлетели на воздух обломки моста через Днепр, по которому только что прошёл их эшелон. Милый, милый Киев! Дорогие наши родственники, соседи, земляки! Что-то вас ждёт!.. Нет, этот ужас должен скоро кончиться. Мы ещё вернёмся к тебе, Киев, и обнимем наших родных, друзей – всех, всех, кого знаем и любим. А пока – прощай, дорогой наш город! Нет, почему «прощай»? До свидания! До скорой встречи!.
− Знали бы те, кто уезжает, что никогда больше не увидят тех, кто остался! Знали бы те, кто оставался, что их ждёт! – с горечью воскликнула Память. – Только потом, через много лет, Лёшка узнал, что эшелон, увозивший их из Киева, был последним. И пушки, что стояли на платформах впереди идущего воинского эшелона, тоже последние. Город был обречён. Армии, оборонявшие его, были окружены и разгромлены. И очень скоро фашистские сапоги, гусеницы танков и орудий загремели по брусчатке древнего города. Немцы тут. Евреям – капут, Цыганам – тоже, А остальным− попозже. Эту частушку записали добровольные осведомители и послали в немецкую разведку, в отдел изучения настроений населения. Там, в архиве, её и нашли наши войска, когда снова взяли Киев. − Евреям – капут! – в ужасе проговорила Фантазия. – Значит, и Лёшкины родные; и дедушка с бабушкой, и старшая сестра – все там, в Бабьем Яре. А ведь они так верили, что немцы – тоже люди! − Немцы, но не нацисты, − поправила Память. – А Мири всё поняла, когда их семья ещё только собирала вещи, чтобы переезжать «в более безопасное место». (Так объяснили им фашисты) Она не пошла вместе со всеми, а забралась на крышу дома, а когда солдаты полезли проверить, все ли ушли, и заметили её, бросилась вниз, разбившись насмерть! − Откуда ты это знаешь? – спросила Фантазия. − Об этом рассказали Лиде оставшиеся в живых родственники её мужа, когда она с родителями мужа и с маленьким сыном впервые приехала к ним в гости, − ответила Память.
− А родные Лёшкиной матери – они все звакуировались? Никто не погиб? – поинтересовалась Фантазия. − Нет, не все, − ответила Лида. – Дед Лёшки по матери, дед Александр, как его звали родные и знакомые – он не уехал. Остался и погиб.Но это отдельная история. − А ты расскажи нам её, − попросила Фантазия. – Пока Лёшкина семья устраивается в вагоне, ты успеешь нам её рассказать. − Хорошо,− соглашается Лида. Вот эта история.
История третья. Гибель деда Александра
Дед Лёшки по матери – о, это была колоритная фигура, и о нём стоит рассказать особо. Белокурый, голубоглазый красавец и силач, он выглядел ещё очень молодо для своих лет. Он тоже был кузнец, как и дед Лёшки по отцу. Но дед Александр обожал шикарно одеваться, лихо кататься в пролётках с цыганами, (иногда даже приглашал цыган домой, чтобы послушать их пение). «Лёшкина мама тоже всю жизнь любила цыганское пение и пляски, − подсказала Память. – Видно, в этом она в отца пошла.» А Лида продолжает: « Он часто выпивал и заводил бесчисленные романы с женщинами. В отличие от своей скромной и набожной супруги, он почти не соблюдал традиций и даже за субботним столом не гнушался есть свинину. (Лёшкин папа с осуждением говорил, что, когда его тесть вставал из-за стола, по его подбородку стекало свиное сало.) Словом, и по внешнему виду, и по жизни он совершенно не походил на еврея, а скорее напоминал этакого купчика, любителя широко пожить. Но бездельником он не был, гулял на заработанные деньги и прилично содержал семью: дочерям даже приглашал на дом учителей для обучения игре на фортепиано. Кузнец он был первоклассный, и соседи всех возрастов часто собирались возле его мастерской полюбоваться, как лихо он, голый до пояса, орудовал тяжеленным молотом, и под белой, как мрамор, кожей перекатывались упругие мускулы. А Андрюха Приходько, сирота, живший в их доме, подросток лет четырнадцати – тот просто глаз не сводил с «дядь Сани», не отходя от него ни на шаг. Кузнец приметил серьёзного мальчонку, оторвал от уличной шпаны, обучил кузнечному ремеслу, и Андрюха привязался к «дядь Сане», как к родному отцу. Когда началась война, Андрей ушёл на фронт добровольцем. А дед Александр, провожая жену с детьми в эвакуацию, сказал на прощанье: «Я тут и за домом присмотрю, и вещи постерегу, чтоб мародёры не растащили. За меня будьте спокойны: на еврея я не похож, а соседи мои – люди хорошие, и они меня не выдадут.» Как он ошибался! Его соседи и правда были люди хорошие. Да не все. Жила в их доме, в полуподвале, одна распутная бабёнка. И фамилию носила подходящую: Милованская. Кроме распутства, славилась она звериным антисемитизмом, но до войны притихла: время было не то. А как немцы пришли – вот и дождалась она своего часа. Если б не она – так, может, и дожил бы дед Александр до прихода Красной Армии: он не прятался, ходил по улицам свободно и ни в одну облаву не попал. Однажды он спокойно возился во дворе своего дома у ограды. Он стоял к воротам спиной и не заметил, как во двор вошли два эсэсовца, а за ними семенила Милованская. Едва заметным кивком головы она указала на деда Александра и шмыгнула в подъезд. Дед Александр услышал за своей спиной чьи-то голоса и щёлканье затвора автомата. Он спокойно обернулся и вопросительно посмотрел на эсэсовцев. Ему и в голову не пришло, что они хотят его убить: он думал, что они хотят его о чём-то спросить. Последнее, что он услышал – чужую лающую речь и автоматную очередь. Он рухнул на спину, так и успев понять, что же произошло. Эсэсовцы ушли, а в окне его квартиры промелькнуло и скрылось довольное лицо Милованской: теперь она стала полноправной хозяйкой просторной квартиры и всего, что в ней осталось. И с тех пор каждый вечер из окон дядь-Саниной квартиры слышался визгливый смех новой хозяйки и её кавалеров. И кто-то без конца неумело наигрывал на пианино одним пальцем «Собачий вальс». − И никто не видел того, что она натворила? – спросила Фантазия. – А соседи? – Конечно, видели, − ответила Лида. – Иначе откуда бы я узнала эту историю? − А кто тебе её рассказал? − Моя свекровь. − И что же было потом? Неужели эта гадина не ответила за своё злодеяние? − Нет, ответила, да ещё как: Всевышний каждому воздаёт по делам его. В сорок четвёртом наши взяли Киев. И в один из дней вошёл во двор дома Андрей Приходько, уже младший сержант, с медалями на груди. Первым делом он спросил: «Где дядь Саня?» Соседи молча указали ему место во дворе, где был расстрелян его наставник, друг и мастер, почти родной ему человек. Рассказали, как это произошло, не упомянув пока о виновнице злодеяния. Андрей снял пилотку и стоял, склонив голову. По щекам его текли слёзы. Тут подошёл к нему кто-то из соседей и тихонько, на ухо, сказал: «Знаешь, кто выдал немцам дядь Саню и живёт в его квартире?» На немой вопрос Андрея он кивнул в сторону Милованской. Та, как ни в чём не бывало, стояла во дворе, простоволосая, полуодетая, и расчёсывала волосы: она ведь думала, что никто не видел, как она привела в дом эсэсовцев. Но в любом доме даже стены имеют не только уши, но и глаза. Андрей поправил автомат и молча подошёл к Милованской. Ничего не подозревая, она кокетливо взглянула на него заплывшими глазками: «Тебе чего, Андрюша?» Не отвечая, он взял из её рук длинную прядь нерасчёсанных волос. Потом медленно и крепко намотал эти волосы на руку и молча потащил упирающуюся бабу к воротам. Соседи потянулись следом. Наконец, она всё поняла и заголосила. Андрей, не обращая внимания на крики и мольбы предательницы, только бормотал сквозь зубы: «Ты теперь за всё ответишь, сука!» Так он протащил её до ближайшей комендатуры и, отказавшись оставить дежурному, передал с рук на руки прямо коменданту, положив ему на стол письменное сообщение о её преступлениях, подписанное им и соседями. (Именно преступлениях, так как на совести её было не только одно злодеяние.) Уходя, он взглянул на неё обжигающим взглядом и сказал на прощание: «Чтобы я тебя больше не видел! Если увижу – всё равно тебе не жить!» Так Лида закончила свой рассказ. − Андрей вернулся с фронта? А Милованскую расстреляли? – спросила Фантазия. − Её-то наказали, а сколько ненаказанных! – с горечью воскликнула Память. – Ты помнишь, Лида, что тебе рассказывали киевские родственники мужа в тот же день, когда поведали и о других страшных делах, что творились в Киеве при немцах? Они рассказали тебе, что на соседней улице живёт дворник с дипломом инженера. Он не может работать инженером, так как поражён в правах за то, что при немцах был полицаем. И сколько таких недобитых с метлой в руках и кровью на чёрной совести – сколько их осталось жить в захваченных квартирах! А уцелевшие хозяева этих квартир, вернувшись из эвакуации, так и не смогли вселитья в свои квартиры – и сколько лет ютились по разным углам! А дети, внуки и правнуки этих «дворников» − может, это они ставят памятники бывшим пособникам нацистов? Может, это они провоцируют ксенофобские настроения на Украине? − Молчи, подруга! –борвала её Лида. – Если бы всех предателей в Киеве наказали, полгорода пришлось бы поставить к стенке. А кто бы на это решился? Как-никак братья-славяне. − Вот и покоазывают они теперь России, какие они братья! – запальчиво возразила Память. − Давай не будем лезть в политику, − примирительно сказала Лида. – Вернёмся в сорок первый год. Где мы оставили Лёшкину семью? В вагоне-теплушке, и последний состав увозит их из горящего Киева далеко на восток, за Урал, навстречу новой, неведомой жизни.

История вторая. (окончание)
Но наши пассажиры ещё ничего не знают о том, что будет с их городом и теми, кто там остался. Поезд мчит уже по степям, мимо полей, рощиц и перелесков. Пассажиры в теплушке понемногу устраиваются. И вдруг – страшный гул прямо над их вагоном. Поезд резко затормозил. Вещи посыпались с полок, а люди покачнулись и только потому не упали, что в вагоне было слишком тесно. И тут – чей-то страшный крик: «Все из вагонов! Самолёты! Бегите в поле и ложитесь на землю!» Люди в панике, толкая друг друга, ринулись к выходу (хорошо, что стенка вагона раздвинулась, и все сумели быстро выпрыгнуть на насыпь.) Отец подхватил Лёшку на руки, и они с мамой, пробежав несколько шагов, опустились на землю вниз лицом. Отец прикрыл Лёшку своим телом, но мальчик приподнял голову и выглянул из-под отцовской руки. Прямо над ними, низко-низко пролетел огромный самолёт. Лёшка закрыл глаза и зажал уши. Но взрыва не было. И – снова самолёт, и опять, и опять. Но все летят мимо их эшелона. Зато где-то впереди, совсем недалеко,на соседнем пути – там что-то страшно полыхает, оттуда слышится свист и грохот взрывов... Лёшка, похолодев, догадывается: это бомбят воинский эшелон, который двигался впереди, по соседнему пути. Он снова зажал уши и закрыл глаза. Земля под ними мелко дрожала, как будто сотрясалась от рыданий. Сколько это продолжалось – Лёшка не помнит. Наконец, тёплая отцовская рука легла ему на голову: «Пойдём, сынок. Успокойся – всё уже позади». Лёшка поднялся на ноги и огляделся. Люди тяжело поднимались, стряхивали с одежды землю и бежали к вагонам: надо было торопиться, а то самолёты опять прилетят и возьмутся за них. На открытых платформах – ящики со станками, и это фашисты, конечно, заметят. Торопливая посадка, гудок – и снова в путь. Уже вечер. Пассажиры укладываются спать. А Лёшке не спится. Он лежит, прижавшись к отцу, и тихонько, шёпотом спрашивает его: − Папа, а где наши самолёты? Те, с красными звёздами на крыльях? Почему они не сбивают немецкие самолёты? − Как не сбивать? Сбивают, да только не здесь, не у нас. Где-то там, где они нужнее. − А почему мы их сегодня не видели? Ведь немцы немцы разбомбили военный эшелон! Разве не надо было его защищать? − Надо было, − уже засыпая, говорит отец. – Но, понимаешь, сынок, мало их пока, наших самолётов. А немецких – много. Нехватает ещё наших. − А почему наших мало, а немецких – много? – хочет спросить Лёшка. Но отец опережает его и говорит: − Вот приедем, поставим на новом месте наши станки – и заработает завод. И другие, такие, как наш, тоже заработают. Мы сделаем много самолётов, хороших самолётов. И тогда повоюем. Верно, сынок? − Верно. А я, когда вырасту, пойду на завод, где делают зенитки! И они будут сбивать немецкие самолёты, пока не останется ни одного. − Вот и славно, − улыбается папа. –Вырастай скорей, учись хорошо. И отец засыпает. А Лёшка ещё долго не может уснуть. Он мысленно обращается к тем, кто сидит в ненавистных самолётах с чёрными крестами и сбрасывает бомбы на дома и людей: «Погодите, гады. Придёт время – и вы будете так же бегать от наших самолётов, как мы от ваших. Мы с вами за всё рассчитаемся, фрицы проклятые! Только бы вырасти скорей!» − думает он, уже засыпая. И даже во сне стискивает зубы и сжимает кулачки.
И снова нет ни теплушки с дымящей печкой, ни жёстких скамеек, где вповалку спят измученные люди. Комфортабельный состав бесшумно мчится по вечернему Израилю, мерно покачиваясь. В уютном вагоне приглушённый свет. Пассажиры дремлют, читают, беседуют. Лида с мужем возвращается из поездки к внучке. Она размышляет над только что нарисованной Фантазией картиной. − И всё-таки, − замечает Память, − теперь уже известно, что самолётов перед войной у СССР было не меньше, чем у гитлеровцев. Просто аэродромы, где стояли наши самолёты, были бездарно выдвинуты за пограничные укрепления, и фашистская авиация разбомбила их прямо на земле, не дав подняться в воздух. − Оставим это историкам, − мысленно возражает Лида. – А то , что рядовые граждане тогда не знали о многих просчётах, допущенных там, наверху – так это к лучшему для этих граждан: они верили, что командование всё делает, как надо, и, значит «победа будет за нами», как сказал в обращении к ним верховный главнокомандующий. − Вернёмся к тому, что сейчас увидели, − говорит Фантазия. – Не правда ли, эта картинка пострашней той, что запечатлелась в твоей памяти, Лида? − Конечно, − отвечает Лида. – И всё же пассажиры этого поезда благополучно доехали до места. Их эшелон не разбомбили, и им не пришлось плестись пешком, с вещами и детьми, ежеминутно рискуя столкнуться лицом клицу с немецкими солдатами. − А вспомни-ка рассказ тёти Риты о том, как она с двумя детьми бежала от немцев на Северный Кавказ, − предлагает Память. – А ты, Фантазия, помоги нам увидеть всё это.

История четвёртая.
«Я-то знаю: это мамино лето Нас,ребятишек, ведёт сквозь войну» (Из песни)

Август сорок первого. Конец лета. Днём ещё тепло, а к вечеру резко холодает, по утрам – туманы и на траве – роса. Уже вечереет. Поезд мчит мимо колосящихся хлебов. У окна вагона – невысокая полная женщина. Ветер играет пышными чёрными волосами, заплетёнными в две тугие косы. Вся она, несмотря на дорожную пыль и усталость, невольно привлекает внимание зрелой красотой южанки: смуглое лицо с ярким румянцем; огромные чёрные глаза в длинных ресницах. Из купе выбегают две прелестные девчушки и цепляются за подол женщины: «Мама, скоро приедем?» − «Скоро, − успокаивает их женщина. – Идите в купе, будем пить чай, а потом – спать». «Чай с печеньем?» − спрашивает та, что постарше. – «Конечно, Танечка, − отвечает женщина. – Помоги Генечке переодеться в пижамку, а я сейчас приду». Девочки убегают, а женщина остаётся и смотрит в окно: «Какой богатый нынче урожай, а убирать некому! – думает она с горечью. – Хлеб осыпается, а что нас ждёт в будущем году?». Рита (так зовут женщину) прекрасно понимает, что убирать здесь хлеб не только некому, но и бессмысленно: фронт всё приближается, и вывезти убранный хлеб вряд ли удастся. А значит... Рита холодеет: значит, осенью и зимой Киев будет голодать. А весной что сеять? И кто будет сеять? На глаза Риты наворачиваются слёзы: она вспоминает последние месяцы в Киеве, до её отъезда. Мужа проводила уже в конце июня, и с тех пор она о нём ничего не знает. До киевлян доносились смутные слухи о целых дивизиях, окружённых немцами прямо на подступах к городу. Может быть, и её Даник там, среди пленных? А, может, его уже и нет в живых? Рита встряхнула головой и вытерла слёзы: «Нечего хоронить человека до смерти. Надо верить, что он жив. А пока его нет с нами, я отвечаю за детей. Я не имею права раскисать и плакать». Рита уже направилась было к купе, как вдруг страшный удар потряс вагон до основания. Поезд резко остановился. Рита едва удержалась на ногах и выглянула в окно: золотое пшеничное поле, которым она только что любовалась, было охвачено огнём, а вдали гремели взрывы и взлетали вверх комья земли, вырванные с корнем деревья и ещё какие-то обломки. Рита мгновенно забежала в купе, схватила за руки плачущих девочек, и они подбежали к выходу. Рита первой спрыгнула на насыпь и поочерёдно сняла со ступенек дочерей. Она повернулась лицом к передним вагонам – и с ужасом увидела, что и вагоны горят. Слышится треск, с крыш вагонов клубами валит дым. Уже вот-вот соседний вагон загорится, а там пламя подберётся и к их вагону. А в купе остались все вещи и продукты, захваченные в дорогу! Что она будет делать одна с детьми в чистом поле холодным вечером? А ночь? А что сказать детям, если они запросят есть? Нет, надо поскорей вернуться в вагон, пока он ещё не загорелся, и вытащить, выбросить через окно хотя бы часть вещей. Рита повернулась к выходу, норовя вскочить на подножку – и замерла: прямо ей навстречу шёл немецкий солдат. Он шёл спокойно и уверенно: конечно, он их уже заметил. Мысли в голове женщины лихорадочно закружились, сменяя друг друга: «Побежать? Чтобы получить пулю в спину?» И тут она вспомнила, что знает немного по-немецки. И, как всегда в минуту смертельной опасности, мысль её заработала спокойно и чётко: «Если побегу – точно застрелит. А если заговорю с ним – может, не убьёт. Что мне терять? Без вещей и еды мы всё равно погибнем». И она, взяв девочек за руки, направилась навстречу солдату. Он спокойно ожидал её, опустив автомат стволом вниз: бояться ему было нечего, а поговорить с красивой женщиной, видимо, хотелось. И Рита сказала ему по-немецки: «Солдат! Разреши мне зайти в вагон и взять оттуда хотя бы детские вещи и немного еды: у нас есть только то, что на нас надето». Солдат посмотрел на молодую женщину в пёстром сарафанчике и на двух девочек в ночных пижамках. Посмотрел без злобы, даже с сочувствием: возможно, вспомнил свой дом, жену и детей. Он был ещё молодой, вероятно, ровесник её Данику. Он спросил её: Куда вы бежите? − На Северный Кавказ. Солдат удивлённо и с сожалением покачал головой. Потом сказал: − Напрасно: скоро мы и там будем. Сказал так уверенно, как будто о деле давно решённом. А потом помог Рите взобраться на высокую подножку, подошёл к окну их купе и добросовестно принимал все узлы и чемоданы, что она ему подавала. Пожар между тем стих, и их вагон так и не загорелся. Немец помог Рите оттащить вещи в кювет под насыпью. А потом, помахав рукой, пошёл дальше.
«Вот тебе и немцы! – подумала Лида, очнувшись после увиденного, как от сна. − А что немцы? Такой же народ, и всякие люди есть среди немцев – уверенно сказала Память. – А оболванить и натравить на кого угодно можно любой народ, особенно когда ему плохо, − подытожила Лида.
Поздний вечер, но по-летнему тихо и тепло, как всегда в Израиле. Диктор объявил, что поезд подъезжает к их станции. Вот он плавно остановился. Пассажиры (их в это время уже немного) подхватили лёгкие сумки и неторопливо двинулись к выходу. Нижняя ступенька вагона – на одном уровне с асфальтированным перроном. Как удобно и легко! Перрон и вокзал ярко освещены. Если пассажирам трудно подняться к залу ожидания – к их услугам просторный лифт. Но Лида с мужем поднимаются пешком. Пол в зале ожидания отполирован, как зеркало, и отражает свет люстр. Вкусно пахнет кофе и свежими булочками. Газетный киоск, правда, уже закрыт; поздно. Лида с мужем покидают уютный, красиый зал и направляются к автобусной остановке. Вот и автобус. Опустившись на мягкое сиденье, Лидия рассеянно смотрит в окно на огни вечернего города, и думает о только что увиденной картине.
Ей живо представляется чёрное, без единого огонька, поле, освещённое лишь звёздами и заревом далёких пожаров. Запах дыма... и полная тишина. Зловещая тишина. Под железнодорожной насыпью, скорчившись и кутаясь в тёплые платки (слава Б-гу, что хоть вещи удалось спасти!) – сидят три маленькие фигурки: женщина и две девочки. Они невольно дрожат (от холода или страха? Не всё ли равно!) Женщина прижимает к себе девчушек и тихо шепчет им что-то ласковое. Девочки засыпают, а женщина долго глядит в темноту расширенными глазами, и губы её что-то беззвучно шепчут. Может быть, она молится, а, может быть, мысленно обращается к своим близким, что остались в Киеве или уже уехали. К своему Данику. Что она им говорит? Наверное, вот что: «Не волнуйтесь, любимые. Мы, слава Б-гу, живы. Если даже немецкий солдат пожалел нас и помог нам, то свои уж не оставят. Вот только дождёмся утра, а там – кто-нибудь подъедет и заберёт нас отсюда». − Ну, что? – со сдержанной гордостью спрашивает Фантазия. – Какова картина? − Невесёлая картина – мысленно отвечает Лида поёживаясь и вздрагивая, хотя в автобусе тепло и для страха нет причин. − Но вот вопрос, − задумалась Фантазия. – сбылись ли надежды Риты? Пришло ли спасение? − Конечно, − уверенно заявляет Память. – Иначе от кого бы Лиде услышать этот рассказ, а тебе – нарисовать картину? − Но тот солдат был прав, − уточняет Память. – Немцы, действительно, очень скоро заняли и Северный Кавказ. − И Рита с детьми остлась жива? На Северном Кавказе? – изумлённо спросила Фантазия. − Нет, конечно, − ответила Память. – Рита с детьми сумела вовремя выбраться оттуда за Урал, в Сибирь. Там, кстати, она нашла временный приют в семье младшей сестры Лены, Лёшкиной матери. Те сами ютились в тесноте, в комнатушке на частной квартире, но не могли отказать несчастной женщине с двумя детьми, оказавшейся буквально на улице. Бедствовали вместе, а потом всё как-то устроилось. − А её муж? – спросила Фантазия. − Муж погиб в первые дни войны, − ответила Память. – Но Рита узнала об этом лишь после войны, когда вернулась в Киев.